Лоренс Стерн – Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена (страница 18)
Никогда любовник не спешил к своей возлюбленной с более пылкими надеждами, чем дядя Тоби к своей лужайке, чтобы насладиться ею наедине; – говорю: наедине, – ибо она укрыта была от дома, как уже сказано, высокой изгородью из тисовых деревьев, а с трех других сторон ее защищали от взоров всех смертных дикий остролист и густой цветущий кустарник; – таким образом, мысль, что его здесь никто не будет видеть, в не малой степени повышала предвкушаемое дядей Тоби удовольствие. – Пустая мечта! Какие бы густые насаждения ни окружали эту лужайку, – какой бы ни казалась она укромной, – надо быть слишком наивным, милый дядя Тоби, собираясь наслаждаться вещью, занимающей целую треть акра, – так, чтобы никто об этом не знал!
Как дядя Тоби и капрал Трим справились с этим делом, – и как протекали их кампании, которые отнюдь не были бедны событиями, – это может составить небезынтересный эпизод в завязке и развитии настоящей драмы. – Но сейчас сцена должна перемениться – и перенести нас к местечку у камина в гостиной Шенди.
Глава VI
– — Что у них там творится, братец? – спросил мой отец. – Я думаю, – отвечал дядя Тоби, вынув, как сказано, при этих словах изо рта трубку и вытряхивая из нее золу, – я думаю, братец, – отвечал он, – что нам не худо было бы позвонить.
– Послушай, Обадия, что значит этот грохот у нас над головой? – спросил отец. – Мы с братом едва слышим собственные слова.
– Сэр, – отвечал Обадия, делая поклон в сторону своего левого плеча, – госпоже моей стало очень худо. – А куда это несется через сад Сузанна, точно ее собрались насиловать? – Сэр, – отвечал Обадия, – она бежит кратчайшим путем в город за старой повивальной бабкой. – — Так седлай коня и скачи сию минуту к доктору Слопу, акушеру, засвидетельствуй ему наше почтение – и скажи, что у госпожи твоей начались родовые муки – и что я прошу его как можно скорее прибыть сюда с тобой.
– Очень странно, – сказал отец, обращаясь к дяде Тоби, когда Обадия затворил дверь, – что при наличии поблизости такого сведущего врача, как доктор Слоп, – жена моя до последнего мгновения не желает отказаться от своей нелепой причуды доверить во что бы то ни стало жизнь моего ребенка, с которым уже случилось одно несчастье, невежеству какой-то старухи; – и не только жизнь моего ребенка, братец, – но также и собственную жизнь, а с нею вместе жизнь всех детей, которых я мог бы еще иметь от нее в будущем.
– Может быть, братец, – отвечал дядя Тоби, – моя невестка поступает так из экономии. – Это – экономия на объедках пудинга, – возразил отец: – доктору все равно придется платить, будет ли он принимать ребенка или нет, – в последнем случае даже больше, – чтобы не выводить его из терпения.
– — В таком случае, – сказал дядя Тоби в простоте сердца, – поведение ее не может быть объяснено не чем иным, – как только стыдливостью. – Моя невестка, по всей вероятности, – продолжал он, – не хочет, чтобы мужчина находился так близко возле ее… – Я не скажу, закончил ли на этом свою фразу дядя Тоби или нет; – — в его интересах предположить, что закончил, – так как, я думаю, он не мог бы прибавить ни одного слова, которое ее бы улучшило.
Если, напротив, дядя Тоби не довел своего периода до самого конца,– то мир обязан этим трубке моего отца, которая неожиданно сломалась,– один из великолепных примеров той фигуры, служащей к украшению ораторского искусства, которую риторы именуют умолчанием.– Господи боже! Как росо più и росо mеno[44] итальянских художников – нечувствительное
– Должно быть, моя невестка, – сказал дядя Тоби, – не хочет, чтобы мужчина находился так близко возле ее… Поставьте здесь тире, – получится умолчание. – Уберите тире – и напишите: зада, – выйдет непристойность. – Зачеркните: зада, и поставьте: крытого хода, – вот вам метафора; – а так как дядя Тоби забил себе голову фортификацией, – то я думаю, что если бы ему было предоставлено что-нибудь прибавить к своей фразе, – он выбрал бы как раз это слово.
Было ли у него такое намерение или нет, – и случайно ли сломалась в критическую минуту трубка моего отца или он сам в гневе сломал ее, – выяснится в свое время.
Глава VII
Хотя отец мой был превосходным натурфилософом, – в нем было также нечто от моралиста; вот почему, когда его трубка разломалась пополам, – ему бы надо было только – в качестве такового – взять два куска и спокойно бросить их в огонь. – Но он этого не сделал; – он их швырнул изо всей силы; – и чтобы придать своему жесту еще больше выразительности, – он вскочил на ноги.
Было немного похоже на то, что он вспылил; – характер его ответа дяде Тоби показал, что так оно и случилось.
– Не хочет, – сказал отец, повторяя слова дяди Тоби, – чтобы мужчина находился так близко возле ее… Ей-богу, братец Тоби! вы истощили бы терпение Иова; – а я, и не имея его терпения, несу, кажется, все постигшие его наказания.
– Каким образом? – Где? – В чем? – Почему? – По какому поводу? – проговорил дядя Тоби в полнейшем недоумении. – Подумать только, – отвечал отец, – чтобы человек дожил до вашего возраста, братец, и так мало знал женщин! – Я их совсем не знаю, – возразил дядя Тоби, – и думаю, – продолжал он, – что афронт, который я потерпел в деле с вдовой Водмен через год после разрушения Дюнкерка, – потерпел, как вы знаете, только благодаря полному незнанию прекрасного пола, – афронт этот дает мне полное право сказать, что я ровно ничего не понимаю в женщинах и во всем, что их касается, и не притязаю на такое понимание. – Мне кажется, братец, – возразил отец, – вам бы следовало, по крайней мере, знать, с какого конца надо подступать к женщине.
В шедевре Аристотеля сказано, что «когда человек думает о чем-нибудь прошедшем, – он опускает глаза в землю; – но когда он думает о будущем, то поднимает их к небу».
Дядя Тоби, надо полагать, не думал ни о том ни о другом, – потому что взор его направлен был горизонтально. – «С какого конца», – проговорил дядя Тоби и, повторяя про себя эти слова, машинально остановил глаза на расщелине, образованной в облицовке камина худо пригнанными изразцами. – С какого конца подступать к женщине! – Право же, – объявил дядя, – я так же мало это знаю, как человек с Луны; и если бы даже, – продолжал дядя Тоби (не отрывая глаз от худо пригнанных изразцов), – я размышлял целый месяц, все равно я бы не мог ничего придумать.
– В таком случае, братец Тоби, – отвечал отец, – я вам скажу.
– Всякая вещь на свете, – продолжал отец (набивая новую трубку), – всякая вещь на свете, дорогой братец Тоби, имеет две рукоятки. – Не всегда, – проговорил дядя Тоби. – По крайней мере, – возразил отец, – у каждого из нас есть две руки, – что сводится к тому же самому. – Так вот, когда усядешься спокойно и поразмыслишь относительно вида, формы, строения, доступности и сообразности всех частей, составляющих животное, называемое женщиной, да сравнишь их по аналогии… – Я никогда как следует не понимал значения этого слова, – — перебил его дядя Тоби. – — Аналогия, – отвечал отец, – есть некоторое родство и сходство, которые различные… – Тут страшный стук в дверь разломал пополам определение моего отца (подобно его трубке) – и в то же самое время обезглавил самое замечательное и любопытное рассуждение, когда-либо зарождавшееся в недрах умозрительной философии; – прошло несколько месяцев, прежде чем отцу представился случай благополучно им разрешиться; – в настоящее же время представляется столь же проблематичным, как и предмет этого рассуждения (принимая во внимание запущенность и бедственное положение домашних наших дел, в которых неудача громоздится на неудаче), – удастся ли мне найти для него место в третьем томе или же нет.
Глава VIII
Прошло часа полтора неторопливого чтения с тех пор, как дядя Тоби позвонил и Обадия получил приказание седлать лошадь и ехать за доктором Слопом, акушером; – никто поэтому не вправе утверждать, будто, поэтически говоря, а также принимая во внимание важность поручения, я не дал Обадии достаточно времени на то, чтобы съездить туда и обратно; – — хотя, говоря прозаически и реалистически, он за это время едва ли даже успел надеть сапоги.
Если слишком строгий критик, основываясь на этом, решит взять маятник и измерить истинный промежуток времени между звоном колокольчика и стуком в дверь – и, обнаружив, что он равняется двум минутам и тринадцати и трем пятым секунды, – вздумает придраться ко мне за такое нарушение единства или, вернее, правдоподобия, времени, – я ему напомню, что идея длительности и простых ее модусов получена единственно только из следования и смены наших представлений – и является самым точным ученым маятником; – и вот, как ученый, я хочу, чтобы меня судили в этом вопросе согласно его показаниям, – с негодованием отвергая юрисдикцию всех других маятников на свете.