Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 52)
– У кого-то хорошее настроение, – улыбается мама, когда я спускаюсь вниз.
Иззи сидит за столом и, как всегда, медленно и осторожно грызет рогалик с арахисовым маслом.
– Счастливого Дня Купидона, – приветствует отец.
Он стоит у плиты и жарит маме яичницу на завтрак.
– Мм, обожаю! – С этим возгласом я вбегаю на кухню и пытаюсь урвать у Иззи кусочек рогалика.
Сестра верещит и шлепает меня по руке. Я смачно чмокаю ее в лоб.
– Что за нежности! – возмущается она.
– Пока-пока, Ящерка.
– Не называй меня Ящеркой!
Иззи показывает перемазанный в арахисовом масле язык.
– Я же говорю – вылитая ящерка.
– Будешь завтракать, Сэм? – обращается ко мне мама.
Дома я никогда не завтракаю, но мама все равно каждый день спрашивает – если, конечно, успевает поймать. Тут я понимаю, что всем сердцем люблю заведенный порядок своей жизни: то, что мама всегда спрашивает; то, что я всегда отвечаю «нет», потому что в машине Линдси меня ждет рогалик с кунжутом; то, что мы всегда слушаем «No More Drama», когда заезжаем на парковку. То, что по воскресеньям мама всегда готовит спагетти с фрикадельками, а папа раз в месяц запирается на кухне и стряпает «особое рагу» из нарезанных сосисок, консервированной фасоли и литров кетчупа и патоки. Я обожаю это блюдо, в чем ни за что не признаюсь. Мелочи, составляющие неповторимый узор моей жизни, подобно тому как мелкие огрехи, пропуски и перескоки, которые невозможно воспроизвести, делают уникальными коврики ручной вязки.
– Нет, не буду. – Я подхожу и обнимаю маму. – Но все равно спасибо.
Она удивленно вскрикивает. Пожалуй, мы не обнимались уже пару лет, не считая обязательного двухсекундного объятия на дни рождения.
– Я люблю тебя, – добавляю я.
Когда я отстраняюсь, у нее такой вид, словно я объявила, что бросаю школу ради карьеры женщины-змеи в цирке.
– Что? – Папа ставит сковороду в раковину и вытирает руки кухонным полотенцем. – А как же я, твой любимый предок?
Я закатываю глаза. Терпеть не могу, когда папа пытается изъясняться «на подростковом языке», как он это называет. Но вслух не возмущаюсь. Сегодня ничто не может испортить мне настроение.
– Пока, папочка.
На прощание я покорно сношу одно из его пресловутых медвежьих объятий. Я полна любви к отцу от головы до кончиков пальцев. Любовь пузырится внутри, словно меня хорошенько взболтали, как бутылку колы. Все вокруг – посуда в раковине, рогалик Иззи, мамина улыбка – кажется резким и четким, как будто сделано из стекла или я впервые это вижу. Ослепительно! Мне снова хочется обойти комнату и прикоснуться ко всему, убедиться в реальности окружающего. Было бы время, я бы так и сделала. Обхватила бы ладонями наполовину съеденный грейпфрут на стойке и вдохнула бы его запах. Пробежалась бы пальцами по волосам Иззи.
Но у меня нет времени. Сегодня День Купидона, Линдси ждет на улице, и у меня имеется важное дело. Мне предстоит спасти две жизни: Джулиет Сихи и свою.
Да будет свет
Я спешу по обледенелой дорожке, вдыхая морозный воздух, наслаждаясь его жжением в легких, наслаждаясь даже клубами выхлопного газа и горьким запахом сигареты Линдси.
– Бип-бип! – кричит она в окно. – Секс-бомба! Дорого берешь?
– По карману только тем, кого не интересует цена, – парирую я, забираясь на пассажирское сиденье.
Она усмехается и сразу протягивает мне кофе.
– Счастливого Дня Купидона, – желаю я, и мы чокаемся пенопластовыми стаканчиками.
Подруга тоже выглядит резче и четче, чем когда-либо раньше. Линдси с ангельским личиком, нечесаными грязными светлыми волосами, облупленным черным лаком на ногтях и потертой кожаной сумкой «Дуни энд Берк» с вечным слоем табачной трухи и половинкой пачки «Трайдент ориджинал» на дне. Линдси, которая терпеть не может скуку, вечно двигается, вечно куда-то бежит. Линдси, которая однажды спьяну сказала: «Весь мир против нас, детки». Дело было на вечеринке в дендрарии. Она обнимала нас за плечи и говорила серьезно. Линдси, гадкая, забавная, жестокая, верная, моя.
Я импульсивно наклоняюсь и целую ее в щеку.
– Эй, немного лесбийских нежностей? – Она вытирает плечом мой блеск для губ. – Или тренируешься перед сегодняшним вечером?
– Возможно, и то, и то, – отвечаю я.
Линдси смеется долго и громко, а я отпиваю кофе. Это обжигающий кофе, лучший кофе во всем Риджвью, нет, во всем мире. Боже, благослови «Данкин донатс».
Мы едем. Линдси болтает о том, сколько роз должна получить и расплачется ли Марси Познер, как обычно, в туалете во время пятого урока, потому что Джастин Стример бросил ее в День Купидона три года назад, тем самым навсегда оставив лишь умеренно популярной. Я смотрю в окно. Мимо размазанным серым пятном несется Риджвью. Я пытаюсь вообразить, как всего через несколько месяцев деревья выпустят в небо тонкие побеги и землю окутает едва заметная дымка цветов и первой зелени. А потом, еще через несколько месяцев, город взорвется зеленью: деревьев и травы будет как на еще не просохшей картине. Я так и вижу, как все это дремлет под поверхностью мира, словно слайды в проекторе: щелчок-другой – и наступит лето.
Вот и Элоди – бежит по лужайке, покачиваясь на каблуках, без куртки, обхватив грудь руками. При виде живой и сияющей подруги я испытываю такое огромное облегчение, что громко верещу от радости. Линдси поднимает брови.
– Она замерзнет, – выдыхаю я вместо объяснения.
Линдси крутит пальцем у виска.
– Не иначе, белены объелась.
– Чего-чего объелась? – Элоди забирается в машину. – Умираю от голода.
Обернувшись, я смотрю на нее. Иначе мне пришлось бы перебраться на заднее сиденье и полезть обниматься. Меня тянет прикоснуться к ней, убедиться, что она и вправду здесь, настоящая и живая. Во многих отношениях она самая храбрая и деликатная из нас. Мне хотелось бы сообщить ей об этом.
Элоди морщит нос, давая понять, что я неприлично таращусь.
– Что-то не так? У меня зубная паста на лице?
– Нет. – В груди снова закипает смех, прилив веселья и облегчения; я жалею, что не могу навек остаться в этой минуте. – Ты просто красавица.
Похихикивая, Линдси смотрит на Элоди в зеркало заднего вида.
– У тебя рогалики под задницей, красавица.
– Ммм, ягодичные рогалики. – Элоди лезет в пакет, достает наполовину расплющенный рогалик и устраивает представление, откусывая огромный кусок. – На вкус как «Виктория сикрет».
– На вкус как веревочка стрингов, – отзываюсь я.
– На вкус как щель в заднице, – добавляет Линдси.
– На вкус как пердеж, – заключает Элоди.
Фыркнув, Линдси разливает кофе на приборную панель, а я начинаю безостановочно хохотать. Всю дорогу до школы мы придумываем вкусы для ягодичных рогаликов. Плевать, что моя жизнь, мои подруги – странные, безумные, несовершенные или испорченные. Никогда еще они не казались мне такими чудесными.
Когда мы въезжаем на школьную парковку, я ору: «Тормози!» Линдси жмет на тормоза, и Элоди бранится, облившись кофе с ног до головы.
– Что за черт? – Линдси прижимает ладонь к груди. – Ты напугала меня до смерти.
– Ой… гм. Извини. Мне показалось, что там Роб.
Мы наблюдаем, как «шевроле» Сары Грундель поворачивает на Аллею выпускников на пятнадцать секунд раньше нас. Место для парковки – ерунда, мелочь, но сегодня все должно быть идеально. Не желаю рисковать. В детстве у нас была игра, где нельзя было наступать на трещины в тротуаре, не то мы убили бы своих матерей. Даже те, кто в это не верил, смотрели под ноги на всякий случай.
– Извини. Я виновата.
Линдси закатывает глаза и снова жмет на газ.
– Только не убеждай меня, что превратилась в маньяка-преследователя.
– Оставь ее в покое. – Элоди наклоняется и хлопает меня по плечу. – Просто она нервничает насчет вечера.
Я прикусываю губу, сдерживая смех. Если бы Линдси и Элоди догадывались, что на самом деле происходит у меня в голове, не миновать бы мне психушки. Все утро, закрывая глаза, я воображаю прикосновение губ Кента Макфуллера, невесомое, словно бабочка задела крылом; вспоминаю ореол света вокруг его головы и тепло сильных рук, не дающих упасть. Я прислоняюсь лбом к стеклу. Улыбка отражается в окне, расплываясь все шире и шире, пока Линдси колесит по Аллее выпускников и ругается из-за того, что Сара Грундель заняла последнее свободное место.
Затем Элоди и Линдси идут в главное здание, а я невнятно ссылаюсь на головную боль и отправляюсь в здание А в кабинет медсестер. Там хранятся розы для Дня Купидона, и мне нужно внести кое-какие изменения. Ладно, может, вранье и не стопроцентно кошерно по шкале добрых дел (в особенности вранье лучшим подругам), но у меня очень, очень веская причина.
Кабинет медсестер длинный и узкий. Обычно вдоль него тянутся два ряда коек, но сегодня их убрали и заменили большими складными столами. Тяжелые шторы местного кинозала раздернуты, и комната буквально искрится от света. Свет отражается от металлических настенных креплений и мечется безумными зигзагами по ярко-белым стенам. Повсюду розы; цветы переполняют подносы, расставлены по углам, несколько даже валяется на полу с растоптанными лепестками. Если не знать, что за кажущимся беспорядком на самом деле стоят организующее начало и цель, можно подумать, что в комнате взорвалась розовая бомба.
Мисс Дивэйн, которая обычно руководит Днем Купидона, куда-то отлучилась, но над одним из ведер хихикают три купидона. Они подпрыгивают и дают деру, когда я вхожу. Очевидно, читали записки. Так странно думать об этих крошечных кусочках бумаги, словесных обрывках, полукомплиментах и неискренних комплиментах, нарушенных обещаниях и полуобещаниях, почти признаниях в том, что постоянно крутится на языке. Записки не в состоянии поведать всей истории или хотя бы половины. Комната, полная фраз, которые почти правдивы, но не совсем. Карточки трепещут на стеблях роз, как оторванные крылья бабочек. Пока я иду по проходу, изучая этикетки на подносах в поисках «С», девушки молчат. Вряд ли кто-то до меня осмелился вломиться в Розовую комнату, особенно из выпускников. Наконец я нахожу поднос, помеченный «Св-Ст». На нем пять роз для Тамары Стаген, еще полдюжины для Эндрю Сворка и три для Барта Свортни. Не повезло парню с именем. А вот и одинокая роза для Джулиет Сихи; вокруг стебля изящно обернута записка: «Может, в следующем году, но вряд ли». «Может, в следующий раз, но вряд ли».