Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 33)
Она фыркает и зажимает рот рукой.
– Я купила их в шутку.
Не знаю, зачем мне понадобилось оправдываться перед Анной Картулло, но сегодня все наперекосяк. Правил больше не существует. Анна тоже расслабилась. Судя по ее виду, нет ничего странного в том, что вместо обеда мы болтаемся в туалете размером с тюремную камеру.
Она запрыгивает на стойку и сует ногу мне под нос. Ее одежда никак не связана с Днем Купидона, что неудивительно. На ней пара черных маек одна поверх другой и расстегнутый балахон. Джинсы обтрепались по краям, а ширинка заколота английской булавкой вместо потерянной пуговицы. На ногах у нее здоровенные круглоносые ботинки на танкетке, безумная пародия на «Док Мартенс».
– Купи такие же. – Она щелкает каблуками: панк Дороти пытается попасть домой из страны Оз. – Никогда не носила ничего удобнее.
Я взираю на нее с видом: «Ага, конечно».
– Сначала померь, а потом вороти нос, – пожимает она плечами.
– Ладно, давай сюда.
Анна долго смотрит на меня, словно сомневается, что я серьезно.
– Слушай! – Я сбрасываю туфли, и они с грохотом падают на пол. – Давай поменяемся.
Она молча наклоняется, расстегивает ботинки и снимает с ног. На ней радужно-полосатые носки. Надо же! Я ожидала увидеть черепа или что-нибудь в этом роде. Она стаскивает и носки, комкает их в руке и пытается всучить мне.
– Фу. – Я морщу нос. – Нет уж, спасибо. Я лучше на босу ногу.
– Как угодно, – смеется она, снова пожимая плечами.
Застегнув ботинки, я понимаю, что она права. Они потрясающе удобные, даже без носков. Кожа прохладная и очень мягкая. Я в восхищении и щелкаю обитыми железом носами друг о друга. Раздается приятный звон.
– В таких ботинках только детей пугать, – замечаю я.
– В таких туфлях только на панели стоять, – говорит она.
Надев мои туфли, Анна раскинула руки, как канатоходец, и разгуливает по туалету. Ее шатает.
– У нас одинаковый размер ноги, – сообщаю я то, что и так очевидно.
– Восемь с половиной. Обычное дело.
Оглянувшись через плечо, будто хочет сказать что-то еще, она лезет под раковину за потрепанной лоскутной сумкой, напоминающей самострок. Из сумки появляется небольшая жестянка «Алтоидс». Внутри находятся пакетик травки – и от Алекса Лимента есть прок, – папиросная бумага и несколько сигарет.
Она начинает скручивать очередной косяк, установив на коленях вместо подноса пакет брошюр по «Основам безопасности жизнедеятельности». (
– Хватит пялиться, – бросает она, не поднимая глаз.
– Я не пялюсь. – Запрокинув голову, я изучаю потолок цвета блевотины, вспоминаю о мистере Даймлере и снова опускаю голову. – Тут больше не на что особо смотреть.
– Тебя никто не звал сюда, – огрызается она; в ее голосе снова появляется резкость.
– Это не частная собственность.
На долю секунды ее лицо темнеет. Сейчас она взбесится, и нашему веселому, приятному времяпрепровождению настанет конец.
– Здесь не так уж и плохо, – поспешно добавляю я. – В смысле, для туалета.
Анна щурится с подозрением, словно опасаясь, что я нарочно это говорю и потом подниму ее на смех.
– Может, накидать на пол подушек? – Я оглядываюсь по сторонам. – Для красоты.
Склонив голову, она сосредоточенно следит за пальцами.
– Есть один художник, он всегда мне нравился… он еще рисует лестницы, которые ведут одновременно вверх и вниз…
– Мауриц Эшер?
Она устремляет на меня взор, явно удивленная тем, что мне известно, о ком речь.
– Он самый. – На ее лице мелькает улыбка. – Ну, может, повесить здесь его репродукцию. Просто, типа, приклеить скотчем, и будет на что смотреть.
– У меня дома с десяток его альбомов, – выпаливаю я от радости, что она успокоилась и не станет вышвыривать меня из туалета. – Мой папа – архитектор. Он любит такие штуки.
Закончив трудиться, Анна лижет шов и немного подкручивает готовый косяк пальцами. Затем кивает на стул.
– Если решила остаться, запри дверь. Пусть здесь будет частная собственность.
Стул скребет по плиткам пола, когда я спешу к двери; мы обе вздрагиваем, ловим себя на этом и смеемся. Анна достает фиолетовую зажигалку с цветочками – вот уж странно выглядит в ее руках – и пытается прикурить. Зажигалка безуспешно искрит; Анна ругается и отшвыривает ее, затем снова роется в сумке и выуживает зажигалку в виде верхней половины обнаженной женщины, нажимает на голову, и из сосков выскакивают синие огоньки. Вот какая зажигалка должна быть у Анны Картулло.
Ее лицо становится серьезным; она медленно затягивается и смотрит на меня сквозь клубы сизого дыма.
– Ну, – наконец подает она голос, – так за что вы ненавидите меня?
Чего угодно я ожидала от нее, но только не этого. Еще более неожиданно, что она протягивает мне косяк, предлагая затянуться.
Медлю я не дольше секунды. Ну да, я умерла, но это не значит, что я стала святой.
– Мы не ненавидим тебя.
Получается не слишком убедительно. Просто я не уверена. На самом деле я не ненавижу Анну. Линдси вечно твердит, что ненавидит ее, но с Линдси никогда не ясно, в чем дело. Я затягиваюсь косяком. До сих пор я курила травку только однажды, но сотни раз наблюдала, как это делается. Я вдыхаю; легкие наполняются дымом. Вкус вязкий, словно жуешь мох. Я пытаюсь задержать дыхание, как положено, но дым щекочет мне горло; я кашляю и возвращаю косяк.
– Тогда в чем причина?..
Она не уточняет: «…ваших козней». Надписей в туалете. Анонимной рассылки в десятом классе: «У Анны Картулло хламидии». Уточнения ни к чему.
Косяк возвращается ко мне, и я снова затягиваюсь. Линии изгибаются, одни предметы размываются, другие становятся резкими, словно кто-то крутит фокусировку на камере. Неудивительно, что люди не чураются Алекса, хоть он и кретин. Он торгует классной дурью.
– Не знаю. Надо же на ком-то срывать злость.
Вот так, оказывается, просто. Слова вылетают изо рта, прежде чем я понимаю их правоту. Затянувшись, я передаю косяк Анне. Все будто приумножилось; я ощущаю тяжесть своих рук и ног, слышу стук сердца и ток крови по жилам. В конце дня наступит тишина, если только колесо времени не повернется вспять и все не повторится.
Раздается звонок. Обед окончен.
– Черт, черт, – торопится Анна. – Мне нужно в одно место.
Пытаясь собрать свое барахло, она случайно опрокидывает жестянку. Пакетик с травой оказывается под раковиной, бумажки вспархивают и разлетаются повсюду.
– Черт.
– Я помогу.
Мы опускаемся на четвереньки. Мои пальцы словно распухли и онемели, я с трудом поднимаю бумажки с пола. Это кажется смешным, и мы с Анной хохочем, опираясь друг на друга и задыхаясь. Время от времени она повторяет: «Черт».
– Лучше поспеши. – Ярость и боль последних нескольких дней исчезли, оставив меня свободной, беспечной и счастливой. – Алекс взбеленится.
Она замирает. Наши лбы так близко, что почти соприкасаются.
– Откуда ты знаешь, что я встречаюсь с Алексом? – спрашивает она отчетливо и тихо.
Слишком поздно я осознаю, что не удержала язык за зубами.
– Пару раз видела, как вы крадетесь через Курительный салон после седьмого урока, – расплывчато объясняю я, и она успокаивается.
– Ты ведь никому не проболтаешься? – Она прикусывает нижнюю губу. – Я не хочу…
И осекается. Возможно, собиралась сказать что-нибудь о Бриджет? Но она только качает головой и продолжает собирать бумажки, на этот раз быстро.
Растрепать, что Анна Картулло спит с Алексом, после того, что я натворила, после мистера Даймлера? Смешно!
Я не вправе никому говорить. Я курю травку в туалете, у меня нет друзей, учитель математики засунул язык мне в горло, мой парень ненавидит меня за то, что я не собираюсь с ним спать. Я умерла, но еще живу. В этот миг до меня по-настоящему доходит абсурдность происходящего, и я снова начинаю хохотать. Анна мрачнеет. Ее глаза – большие яркие стеклянные шарики.
– Что? – с вызовом произносит она. – Ты смеешься надо мной?