Лорен Оливер – Прежде чем я упаду (страница 21)
Через некоторое время Пикуль перестает скрестись. Наконец он видит, что это бесполезно, и убегает, клацая когтями. В жизни не ощущала себя такой одинокой.
Я плачу, поражаясь, что во мне скопилось столько слез. Кажется, они текут даже из пальцев ног.
Затем я засыпаю без снов.
Тактика спасения
И просыпаюсь с мыслью об одном фильме. Главный герой умирает – уже не помню, каким образом, – но только наполовину. Одна его часть лежит в коме, а другая бродит по миру, своего рода чистилищу. Суть в том, что, пока он ни жив, ни мертв, часть его заключена в этом промежуточном месте, как в ловушке.
Впервые за два дня у меня появляется надежда. При мысли, что сейчас я лежу в коме, родные суетятся вокруг, а остальные беспокоятся и засыпают больничную палату цветами, мне становится легче.
Потому что если я не умерла – по крайней мере, еще не умерла, – этому можно положить конец.
Перед началом третьего урока мама высаживает меня на верхней парковке (плевать я хотела на двадцать две сотых мили; не хватало только, чтобы меня застукали выходящей из маминого бордового «аккорда» две тысячи третьего года, который она не желает продавать из-за его «экономичности»). Теперь мне не терпится в школу. Нутром чувствую, что найду там разгадку. Не представляю, как и почему я застряла в этой временной петле, но чем больше размышляю об этом, тем больше уверяюсь, что должна быть причина.
– Пока, – прощаюсь я и начинаю вылезать из машины.
Но что-то меня останавливает. Эта мысль тревожит меня уже двадцать четыре часа, я пыталась обсудить ее с подругами в Танке: мысль о том, что можно вообще не знать. Идешь себя по дороге в один прекрасный день, и… бах!
Чернота.
– На улице холодно, Сэм, – предупреждает мама, перегибаясь через пассажирское кресло и жестом веля закрыть дверь.
Я оборачиваюсь, наклоняюсь и смотрю на мать. Через мгновение мне удается пробормотать:
– Ялюблютебя.
Так странно. Получилось что-то вроде «ялюлютя». Даже не уверена, что она поняла. Я быстро захлопываю дверцу, пока мама не успела отреагировать. Минули годы с тех пор, как я говорила «я люблю тебя» родителям, не считая Рождества, дней рождения или когда они произносили это первыми и явно ждали того же. В животе возникает странное ощущение, отчасти облегчение, отчасти смущение и отчасти разочарование.
По дороге к школе я клянусь: сегодня никаких аварий.
И что бы это ни было – пузырь или сбой во времени, – я выхожу из игры.
Звонок на третий урок уже прозвучал, и я направляюсь на химию. Появляюсь я как раз вовремя, чтобы сесть – ну кто бы мог подумать – рядом с Лорен Лорнет. Начинается контрольная, такая же, как вчера и позавчера, не считая того, что на этот раз я способна ответить на первый вопрос самостоятельно.
Ручка. Чернила. Пишет? Мистер Тирни. Учебник. Хлопает. Все подскакивают.
– Оставь себе, – шепчет Лорен, хлопая ресницами. – Тебе понадобится ручка.
Я начинаю пихать ее обратно, как обычно, но что-то в выражении лица Лорен кажется до боли знакомым. Я вспоминаю, как в седьмом классе вернулась домой после вечеринки у бассейна Тары Флют и увидела в зеркале свое озаренное изнутри лицо, как будто мне протянули выигрышный лотерейный билет и пообещали, что теперь моя жизнь изменится.
– Спасибо, – благодарю я, засовывая ручку в сумку.
Лорен продолжает благоговейно на меня таращиться. Я замечаю это краем глаза и через минуту вихрем разворачиваюсь и добавляю:
– Ты слишком добра ко мне.
– Что?
Теперь ее лицо выражает полное изумление. Определенно, так лучше.
Мне приходится шептать, потому что Тирни снова начал урок. Химические реакции, бла-бла-бла. Преобразование. Смешайте две жидкости – и получите твердое вещество. Два плюс два не равно четыре.
– Добра ко мне. Напрасно.
– Почему напрасно?
Она морщит лоб, отчего глаза почти исчезают.
– Потому что я не добра к тебе.
Признание далось на удивление сложно.
– Добра, – неискренне возражает Лорен, уставившись себе на руки. Она поднимает глаза и пытается снова. – Ты не…
Затем умолкает, но мне ясно, что она собиралась сказать. «Ты не обязана быть доброй ко мне».
– Именно, – подтверждаю я.
– Девочки! – рявкает мистер Тирни и стучит кулаком по столу с реактивами.
Честное слово, он прямо раскалился от ярости.
Мы с Лорен не общаемся до конца урока, но я выхожу в коридор с легким сердцем, как будто поступила правильно.
– Знаете, что мне нравится? – Мистер Даймлер барабанит пальцами по моей парте, когда в конце урока собирает по классу домашние работы. – Широкие улыбки. Сегодня прекрасный день…
– Вечером обещали дождь, – перебивает Майк Хеффнер, и все хохочут.
Он безнадежный идиот. Однако мистера Даймлера так легко не смутишь.
– …и это День Купидона. Воздух пропитан любовью. – Он смотрит прямо на меня, и мое сердце пропускает удар. – Все должны улыбаться.
– Только ради вас, мистер Даймлер, – с патокой в голосе щебечу я.
Опять смешки; кто-то громко фыркает в глубине класса. Я оборачиваюсь и вижу Кента. Опустив голову, он лихорадочно рисует на обложке тетради.
Мистер Даймлер весело произносит:
– А я-то надеялся, что заинтересовал вас дифференциальными уравнениями.
– Вы заинтересовали ее, это точно, – вставляет Майк.
Класс смеется. Не уверена, что мистер Даймлер слышит. Не похоже. Однако кончики его ушей краснеют.
И так весь урок. У меня прекрасное настроение. Все будет хорошо. Я во всем разберусь. Получу второй шанс. К тому же мистер Даймлер уделяет мне особое внимание. После визита купидонов он взглянул на мои четыре розы, поднял брови и предположил, что у меня полно тайных поклонников.
– Не таких уж тайных, – заметила я, и он подмигнул мне.
После урока я собираю вещи и направляюсь в коридор, остановившись всего на секунду, чтобы взглянуть через плечо. Разумеется, Кент скачет за мной; рубашка не заправлена, сумка наполовину расстегнута и хлопает по бедру. Вот неряха! Я иду в сторону столовой. Сегодня я внимательно изучила его записку: дерево нарисовано черными чернилами, каждая жилка и тень на коре идеально прочерчены. Крошечные листья в форме ромбов. Наверное, на рисунок ушло несколько часов. Я засунула его между страницами учебника по математике, опасаясь случайно испортить.
– Привет! Получила мою записку?
Я чуть не восклицаю: «Она просто замечательная», но что-то меня останавливает.
– «Много пить – добру не быть»? Это такая пословица?
– Я решил, что мой гражданский долг – предупредить.
Кент прижимает руку к груди.
У меня мелькает мысль: он не стал бы со мной общаться, если бы помнил, что случилось, но я отгоняю ее прочь. Это же Кент Макфуллер. Ему повезло, что я вообще с ним разговариваю. К тому же сегодня я не пойду на вечеринку. Нет вечеринки – нет Джулиет Сихи, и Кент не разозлится на меня. И, что более важно, нет аварии.
– Не предупредить, а озадачить, – возражаю я.
– Спасибо за комплимент. – Кент внезапно становится серьезным; он морщится, и светлые веснушки на носу сливаются в созвездие. – Зачем ты флиртуешь с мистером Даймлером? Он же извращенец.
Я так удивлена вопросом, что обретаю дар речи только через секунду.
– Мистер Даймлер не извращенец.
– Еще какой.
– Ревнуешь?
– Это вряд ли.