Лорен Оливер – Копия (страница 52)

– Просто послушайте, – вздохнула доктор. – Многие годы я только и делала, что разговаривала с разными людьми – учеными, инженерами, даже политиками – о том, как важно это исследование.

Лира вдруг осознала, что ненавидит слово «важно». Доктор О’Доннелл так произносила это слово, что ее чуть не вырвало. Словно это были кусочки стекла, которые женщина перекатывала на языке. Интересно, сколько людей умерло из-за того, что что-то было для кого-то «важно»?

– Вот что мы делаем в КАСЕК. Мы продвигаем исследования. Мы даем больницам, лабораториям и даже целым правительствам возможность проводить собственные исследования. В этом-то все и дело, – доктор О’Доннелл повернулась к ним. На ее лице не было и тени улыбки. – Вам некуда идти. Вы и сами это понимаете. Если вы уйдете, вас тут же поймают те же самые люди, что преследовали с самого начала.

– Я же все равно умираю, – сказала Лира. – Не так ли?

Доктор О’Доннелл нахмурилась.

– Вы солгали про лекарство, – сказала девушка, хоть произносить эти слова было противно. Они оставляли на языке неприятный вкус. – Признайтесь.

Доктор О’Доннелл опустила глаза.

– Лекарства нет, – мягко сказала она, и, как ни странно, доктор действительно сожалела. И все же слова ее, словно острый нож, рассекали мир на две части.

Лира запомнила только, как Орион схватил ее за запястье и она ощутила теплоту и новизну его прикосновения, а потом взрыв боли сбил ее с ног, и показалось, что наступил конец света.

Но это был конец лишь для нее. В этой самой комнате.

– Мы ничего не знаем о прионах, – сказала доктор О’Доннелл. – Больше, чем кто-либо в мире, о них, вероятно, знал только доктор Саперштайн. Но он не искал лекарства. Его целью было исследовать вид болезни, о которой до тех пор практически ничего не было известно. Посмотреть, как она себя будет вести, создавая разные варианты и наблюдая за изменениями, – она покачала головой. – Он собирал информацию. Для этого болезнь должна быть неизлечимой.

Лира думала обо всех репликах, которых когда-либо знала. Лайлак Спрингс, Роза, Кассиопея и сотни других, у которых даже не было имен, только номера. Они стояли перед ней в длинном ряду под ослепляющим светом и были похожи на штрихи на бумаге, представленные в виде информации.

– Тогда какая разница? – спросила Лира. – Какая разница, если я все равно умру?

Доктор О’Доннелл взглянула вверх.

– Я могу предложить тебе больше времени, – сказала она.

Годы сжались до секунды, в которую Лира вернулась к своим фантазиям, где доктор О’Доннелл выступала ее спасительницей, ее матерью, ее другом.

– Нам ничего от вас не нужно, – сказал Орион.

Но одновременно с ним Лира задала свой вопрос:

– Как?

Женщина ответила своим спокойным размеренным тоном, который был знаком Лире по их воскресным чтениям.

– Многие люди… пожалуй, большинство людей в мире даже не подозревают о том, что клонировать человека возможно. Они слышали о клонировании овец и даже человеческих органов. В редких случаях – собак, обезьян и коров. Но работа Хэвена всегда держалась в тайне. Поэтому, если сейчас людям объявить, что на свете есть хоть один клон, способный есть, дышать и думать… они просто не поверят.

Голос ее казался мягким и усыпляющим. Мысли у Лиры расплывались.

– Но вы – наше доказательство.

Она могла бы рассмеяться. Но хотелось плакать.

– Я не доказательство.

– Не воспринимай это так, – начала доктор О’Доннелл, – я просто хотела сказать, что…

Но Лира оборвала ее.

– Нет. Вы не понимаете. Я не доказательство. Я даже не реплика. Я не была создана в Хэвене. Меня вообще никто не создавал, – она даже чувствовала некое удовлетворение, видя написанное на лице доктора недоумение. – Вы не знали? У меня есть отец. Его зовут Рик Харлисс. У меня и мать была, но я ей была не нужна, поэтому она отдала меня в Хэвен, а потом умерла, – произносить это вслух было больно. – Я появилась на свет случайно. Никто меня не хотел.

Вот почему Орион всегда был для нее особенным: он хотел ее. И не только ее тело и то, что он мог с ним делать, а нечто другое. Нечто внутри ее, то, что ни один из них не мог бы даже назвать.

– Нас много таких было в Хэвене. Не я одна. Реплики ведь стоят дорого.

Она часто вспоминала слова того солдата на болоте: «Знаешь, как дорого стоит каждый такой экземпляр?»

– Думаю, это должно означать, что институт купил меня за копейки.

Доктор О’Доннелл покачала головой.

– Мне очень жаль.

Лира едва не спросила, кого ей больше жаль, ее или себя.

– Ходили кое-какие слухи, но все это было еще до меня.

Самая опасная ложь – та, в которую верит и сам лжец.

– Как удобно получилось, – заметила Лира, которую изнутри сжигала ненависть.

Неужели весь мир таков? Они сбежали из Хэвена, чтобы обнаружить, что повсюду тот же Хэвен.

Доктор О’Доннелл встала. Голос ее звучал спокойно.

– Если вы хоть что-то понимаете, попробуйте понять и это, – сказала она. – Мы все делаем, что можем. И так было всегда.

Но ее рот как-то странно кривился, и Лира подумала – даже ее собственное тело понимало, что это ложь или, по крайней мере, слабое оправдание.

– Хэвен был сумасшедшим местом… и это было сумасшедшее время для всех нас. Я проработала там три года, и каждый раз, когда отправлялась на выходные, сойдя с парома, понимала, что забыла, каково это – быть человеком, иметь семью.

Доктор выбрала не те слова, и сама это осознала. Лира и Орион не понимали значения этих слов: «выходные», «семья».

– Некоторые люди считали то, что мы делали, неправильным. Может, так и было. Но вместе с тем это было чудо. Возможно, первое настоящее научное чудо, – казалось, она вот-вот заплачет. – Приходится делать выбор. Приходится идти на жертвы. Иногда выбор оказывается неправильным. Тогда приходится работать над тем, чтобы все исправить. Это и есть наука.

Девушка хотела возразить, потому что чувствовала, что эта логика – какая-то ошибочная. Кто угодно может дать имена кому или чему угодно. Доктор О’Доннелл научила ее этому, когда назвала Лирой. Теперь выходит, можно делать что угодно и оправдывать это тем, что «делаешь, что можешь». Но где-то же должна быть правда. Где-то должен быть конец.

Внезапно она обнаружила, что не может вымолвить ни слова. Она видела образы, четко представляла их себе, ощущала нужное слово в глубине горла, но произнести не могла. Это была какая-то новая дыра. Она не падала в нее – сам провал приближался, угрожая ее поглотить. Лира подумала об обрывках книги, которые съела в ванной у Себастиана. Теперь она об этом жалела. Ее тошнило. Казалось, именно буквы отравляли организм, не уступая прионам, и постепенно приближались к сердцу. Слова могут все. В этом их величайшая сила. И величайшая опасность. Теперь Лира это поняла:

Доктор уже направилась к двери, когда заговорил Орион.

– У меня еще вопрос.

Она обернулась, положив ладонь на ручку двери.

– Хэвен подожгли именно из-за идей Бога, – сказал он. – Вы знали об этом?

Доктор нахмурилась.

– Я слышала об этом.

– А в Хэвене все делали ради науки. И людей убивали тоже.

Доктор О’Доннелл молчала. Орион сделал к ней шаг, потом еще один. Все ее тело напряглось.

– Вот мой вопрос, – он остановился всего в нескольких дюймах от нее. Лира видела, что женщине хочется отступить, открыть дверь и убежать. – Если можно убивать людей ради науки или ради Бога, то можно ли убить человека, если чувствуешь, что это необходимо?

– Конечно, нет! – резко ответила она.

– Почему? – он спросил очень мягко, но она вздрогнула.

– Я… боюсь, вы не поймете, – она больше не могла держать себя в руках. Распахнув дверь, она вынудила Ориона отступить на пару шагов. – Мир не черный и белый. Простых ответов не существует.

Но Орион еще не закончил.

– Мир не черный и белый. И все же он не такой, как вы думаете, – тихо сказал он.

Доктор О’Доннелл застыла.

– Я все наблюдал и наблюдал. Иногда столько, что мне самому казалось, я весь превратился в сплошные глаза. И даже я понимаю, что, если давить и давить в одно и то же место, рано или поздно получишь сдачи.

Доктор О’Доннелл очень медленно обернулась.

– Ты мне угрожаешь, Орион?