Лорен Маккензи – Три пары (страница 4)

На их пути домой деревья образовывали пышные зеленые туннели. Фрэнк спал рядом с Лиззи, откинув голову назад и открыв рот. Его окружал едкий химический запах. Она отодвинулась к окну, опустила подлокотник между ними и снова откинулась на коже кофейного цвета. Она видела плавную линию тонкой загорелой руки Беатрис между сиденьями, хлопок ее платья, скользящий вверх по ногам, ее изящные заостренные колени. Лиззи поправила свое платье. Вот бы она успела его погладить. Ее черные колготки и кроссовки выглядели детскими и непродуманными. В этот момент она почувствовала, что все в ней непродумано, вся ее жизнь непродумана. Поля кончились, и они двигались по шоссе, окруженному промышленными зданиями и сетчатыми заборами.

– Не против музыки? – спросила Беатрис. Она не дождалась ответа: из динамиков полился нестройный джаз.

Фрэнк воскрес из мертвых:

– Пожалуйста. Нет.

Беатрис рассмеялась и сделала музыку громче. На мгновение Лиззи возненавидела ее почти так же сильно, как ненавидела джаз.

Фрэнк вытащил из заднего кармана брюк подставку для пивных кружек. Ее квадратные края стали закругленными, ощипанные беспокойными пальцами, но название все еще можно было различить – «Бар Макэлхенни».

– Понимаю, что напрашиваюсь на взбучку, но я не могу вспомнить ничего из вчерашнего вечера.

– Ты охренеть какой рисковый, Фрэнк Дюркан, – сказала Лиззи.

Он поднял подставку.

– Рискну предположить, что мы выпили несколько пинт пива в прекрасном заведении Макэлхенни?

– Невероятно, – сказала Лиззи.

Машина покачнулась, когда Конор захохотал, Беатрис вторила ему лишь на один вздох позже. И тут Лиззи сломалась. Слезы потекли снова. Никто не мог понять, смеется ли она от слез или плачет от смеха. Вскоре все затихли и молчали всю оставшуюся дорогу.

Глава 2

Мой милый мальчик

Высадив Лиззи и Фрэнка у их дома, Конор опустил все окна машины и наслаждался потоком свежего воздуха. У него было такое чувство, будто он сбросил с себя рюкзак, полный камней, после похода, длившегося целый день.

– Бедная Лиззи, – сказал Конор.

– Она всегда плачет. Гормоны. – Возможно, Беатрис не ошибалась, но она была резка. – Она рассказала мне, что у нее пременопауза. Это совершенно нормально.

– Да, конечно, но Фрэнк бывает эгоистичным придурком, – сказал Конор.

– Фрэнк – это Фрэнк. Он всегда честный[3]. – Она хихикнула над собственной шуткой.

Конор не знал, какого ответа ожидал, но точно не смеха.

Конор вырос в Крамлине, в тупике, окруженном двухэтажными муниципальными домами, облицованными штукатуркой под песчаник. Он был единственным ребенком, но это не имело значения: большую часть времени он проводил у соседей, с шестью детьми Фаррелли. Когда он подъехал к дому своих родителей и увидел, как миссис Фаррелли отчаянно машет рукой из окна гостиной, он понял, что это не к добру. Он сказал Беатрис идти дальше без него.

Миссис Фаррелли топталась на крыльце:

– Конор. Как дела?

У Конора раскалывалась голова, и он чувствовал себя настолько обезвоженным, что щипало глаза.

– Отлично, спасибо. Все в порядке?

– Молли тут потерялась. Ты знал? – Она понизила голос.

Отец несколько раз шутил о том, что семидесятичетырехлетняя мать Конора быстрее, чем можно подумать. Конор не обращал на это внимания.

– На прошлой неделе она бродила по парку, искала тебя, чтобы ты зашел на чай, и так расстроилась, потому что не смогла тебя найти…

– Ага. Понятно. Не волнуйтесь, миссис Эф. – Он извинился и перепрыгнул через низкую кирпичную стену между домами. Молли стояла на пороге, пряча за спиной шестилетнего Фиа и не давая Беатрис войти.

– Фиа пора ехать с нами домой, – говорила Беатрис. – Спасибо, что присмотрели за ним, Молли.

Молли крикнула через плечо:

– Дермот! Тут кто-то пришел. – Она не отпускала Фиа.

– Это же мы, – воскликнула Беатрис.

– Привет, мам, – сказал Конор. Молли бросила на него беглый взгляд: ее глаза были прикованы к Беатрис.

Отец Конора спешил по коридору.

– Наш мальчик уже вырос, Молл, – Дермот сжал плечо Конора, как бы демонстрируя, что он настоящий и состоит из мышц и костей. Конор постарался не поморщиться. Хватка Дермота всегда была крепкой: он считал, что хватка мужчины отражает его моральный облик. – Глянь-ка еще раз, родная.

Молли внимательно осмотрела Конора снизу доверху, прежде чем остановить взгляд на его лице. Он попытался улыбнуться своей самой обычной улыбкой. Она взяла себя в руки и погладила Конора по щеке.

– Вы заходите или как? Я поставлю чайник.

Она зашаркала по коридору. Фиа выскочил и встал на ступеньку позади Конора. Дермот передал рюкзак Фиа и кивком разрешил им ехать домой.

Как только они втроем вернулись в машину и пристегнулись, Беатрис повернулась к Конору:

– Больше никаких ночевок, это слишком для Дермота. – Она взглянула на Фиа, устроившегося в своем детском кресле, как маленький принц. – Могло случиться все что угодно.

– Не хочу больше оставаться у бабули, – сказал Фиа.

Конор чувствовал взгляд Беатрис, но не сводил глаз с дороги. Шторм сорвал последние листья с деревьев на Клогер-роуд. Улица лишилась всех цветов и останется такой до весны. Он почувствовал, как нарастает страх, как он преследует его. Они переехали по мосту через канал и оказались на улице из красного кирпича. Почти дома.

Глава 3

Я выбираю тебя

После Харвуд-хауса дом 44 на Оскар-сквер казался фигуркой из «Монополии». Крыша, четыре окна, дверь посередине. Лиззи называла их дом «Тардис»[4], но он был скорее как место экономкласса в самолете во время длинного перелета: как бы ты ни сжимался, тебе все равно не хватало места. Когда они впервые переехали в этот район, в нем было полно студентов и стариков, чьи дети выросли и уехали, оставив их торчать у калиток в отчаянном желании завязать с кем-нибудь беседу. А потом старики начали умирать один за другим, и какое-то время на улице было больше контейнеров для вывоза старой мебели, чем машин. Двери были перекрашены в неяркие цвета: иссиня-черный, зелено-серый, а крошечные бетонные дворики перед домом были облицованы фиолетовым сланцем и закрыты бамбуковыми ширмами. Вскоре после этого улицы заполнились людьми с высокотехнологичными детскими колясками таких же приглушенных цветов.

После вчерашнего ночного шторма ливневую канализацию забили листья. У их калитки плескалось небольшое озеро. Такое случалось каждый год, и каждый год Фрэнк клялся, что свяжется с муниципалитетом, чтобы им прочистили слив, пока не стало слишком поздно. У них не оставалось другого выбора, кроме как идти через лужу: влага просочилась в обувь. Фрэнк думал о славной чашке горячего чая, диване и футболе, когда в трех шагах от входной двери на него напали два маленьких тела – Джорджия и Джимми, девяти и шести лет, – требующие сладостей, которые им обещали и о которых благополучно сразу забыли.

Третья девочка, пятнадцатилетняя Майя, стояла в конце коридора и хмурилась:

– Если вы когда-нибудь снова оставите меня с ними одну, я отведу их в горы и потеряю навсегда.

Джимми застыл.

– Она не серьезно, дорогой, – сказала ему Лиззи.

– Еще как серьезно, – сказала Майя. Фрэнк знал, что она не шутит. У Майи не бывало полумер. Она была его падчерицей, его судьей и присяжным. Он ее обожал.

Майя осмотрела Фрэнка:

– Ну у тебя и вид.

Хотелось бы Фрэнку знать, как быть человеком, который не разочарует Майю.

– Пола звонила: говорит, ты ее игнорируешь, – сказала Майя.

– Ага, – сказал Фрэнк. Лиззи взглянула на него. – Завтра я зайду к ней.

Джимми встал на ноги. Они зашаркали и затопали по коридору на кухню. Фрэнк обшарил шкафы в поисках обезболивающего и налил стакан воды. Вместе они смотрели, как вспененная вода становится прозрачной. Телефон Фрэнка запищал. Сообщение было от Беатрис: «Как твое сердце? Бс.».

Фрэнк уставился на сообщение так, словно из пробелов между словами должно было всплыть объяснение. Вошла Лиззи и поставила чайник. Быстрое движение – и сообщение удалено.

– Я голодный, – сказал Джимми.

– Сходим за картошкой? – Фрэнку было нужно что-то соленое.

Джимми взвизгнул от удовольствия. Фрэнк ждал намека на одобрение со стороны Лиззи, но та не обернулась. По ее напряженной спине он понял, что она настроена против него. Ему требовалось больше информации, прежде чем он сможет исправить то, что натворил.

Пока Фрэнк ждал заказанную картошку фри, он позвонил Шэю. Через стеклянное окно он видел свой дерьмовый «Ниссан», припаркованный на двойной желтой линии. Джимми был пристегнут к детскому креслу-бустеру на заднем сиденье, смотрел прямо перед собой, крепко скрестив руки, и был в ярости из-за того, что ему не разрешили зайти внутрь.

Шэй наконец ответил:

– Да, Фрэнк?

– Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

– Ты меня спрашиваешь? – спросил Шэй.