Лорен Аллен-Карон – Тайна по имени Лагерфельд (страница 23)

1 ноября 2000 года Карл Лагерфельд приступает к выполнению расписанной как по нотам пищевой программы. Его персонал записал продиктованные врачом рецепты. Конец хот-догам, блинам, сосискам. Карл приходит в форму, становится, как он сам говорит, «автофашистом»¹¹. «Нужно, чтобы вам отдавали приказы, как молодому новобранцу в армии. Вы для себя одновременно офицер и солдат»¹². Его воля непреодолима. Он ничего не упускает. Он хочет победить во что бы то ни стало. «Это его прусский дух: порядок и исполнение предписаний»¹³. «Например, когда он приглашал гостей к себе на ужин, повара подавали ему его еду, тогда как другие могли у него на глазах есть блюда с соусом, фуа-гра… Он сам навязывает себе выбранный им порядок»¹⁴, — рассказывает Жан-Клод Удре, которому приходится даже умерить его пыл: «Он готов был умереть от голода, что было отнюдь не желательно и в чем не было никакой нужды, поступать следовало совсем по-другому»¹⁵. Завтрак в 8 часов утра, обед в 13.00, ужин — в 20.00. Утром — два ломтя хлеба и половинка грейпфрута. Вечером — зеленая фасоль и яйца вкрутую. Несколько натуральных пищевых добавок. Случается, что он жует и выплевывает печенье… «Это позволяет ощутить вкус, не добавляя калорий»¹⁶. Три раза в неделю — упражнения для развития мускулатуры в течение четверти часа. Он по возможности избегает поездок и не ест в городе. «Когда он приглашал меня позавтракать, то сам завтракал заранее. […] Он ни к чему не прикасался»¹⁷. «Еда не вызывала у него никакого интереса. На самом деле Карл не был гурманом. Все в его поведении, в его личности показывает его незаинтересованность в плотских радостях»¹⁸, — вспоминает Жани Саме.

В таком ритме программа великолепно выполняет свою функцию. В восторге он посылает записочки доктору Удре в стиле Я похудел еще на столько-то. За год и один месяц он теряет сорок три килограмма, это даже слишком много. Одни, разумеется, говорят, что он болен, другие, что он прибег к липосакции. Он же, которому ненавистна сама мысль об операции, не обращает внимания на пересуды. Ему нравится говорить, что он превратился в вешалку. «Для нас, журналистов, было приятнее снимать его таким, — заявляет Вивиана Блассель, журналистка, пишущая о моде. — Он ощущал себя в ладах с самим собой. Чувствовалось, что он здоров, счастлив, это ему очень шло»¹⁹.

Карл Лагерфельд отказывается от свободного японского стиля и пробует комбинации одежды и аксессуаров, которые позволяет ему носить его утонченный силуэт. Удре присутствует при трансформации его гардероба: «Я видел его в […] джинсах, с огромными пряжками на ремне, в перстнях, ну, не знаю, с черепами…»²⁰. «Что приводило его в радостное настроение, — уточняет Удре, — так это когда он видел, что худеет, что может носить какую-то одежду, которую его ассистенты, на тридцать лет моложе его, не могли надеть на себя»²¹. Однажды Карл является на консультацию в одном из своих знаменитых приталенных пиджаков от Эди Слимана, нового креативного директора Дома Dior. Он ликует:

«Вы видите, что на мне надето?»²² — вспоминает его врач.

Кажется, что в его душе снова разгорелось пламя. Венсан Дарре тоже свидетельствует об этом: «Вдруг он меняет свою жизнь, начинает снова появляться на праздниках и ужинах»²³. У него новая компания, это друзья Эди Слимана. Карл окружает себя молодежью, устраивает у себя дома вечеринки, дарит рисунок Жану-Клоду Удре, на котором он изображен толстым, потом худым, подписав его: «Спасибо, доктор».

Тем не менее кутюрье не отказался от своей самой большой страсти. Он буквально завален книгами, которые пытается инвентаризировать, борясь с их повсеместным присутствием тем, что создает все более и более впечатляющие библиотеки. Как только ему представляется возможность, он проводит время за чтением, Боссюэ и Сен-Симона, разумеется, но также Уэльбека или комиксов. Закрывшись в своем паноптикуме, он не хочет пропустить ничего из того, что происходит в мире. Карл Лагерфельд также увлечен новыми модными гаджетами, он дефилирует, как манекенщик, в конце своих показов и раздает рецепты, позволившие ему невероятно преобразиться. Этот последний штрих, о котором все говорят, приводит его в восторг. Он служит ему для того, чтобы скрывать свою серьезность. «Мне совсем не хочется выглядеть тем, кто я есть, это ужасно скучно, это претенциозно»²⁴, — признается он в беседе с Бернаром Пиво, пытающимся понять разницу между человеком подлинной культуры и поверхностным светским мотыльком. «Карл Лагерфельд — это человек скорее высокой культуры, чем высокой моды»²⁵, — категорически заявляет литературный обозреватель Даниэль Силльен-Сабатье, влюбленная в книги.

Отныне его руки скрывает новый аксессуар — кожаные митенки. Годы как будто не имеют никакой власти над его телом. Каждое утро он проводит время между абсолютно белыми спальней, ванной и гардеробной, целыми часами он заново создает то, что почти в шизофренической манере называет своей марионеткой. Кремы, баллон сухого шампуня, катоган, черные очки, белая рубашка с жестким воротничком, приталенный пиджак, кольца, броши, зеркало. Неизменный ритуал уничтожения времени и ежедневное созидание брони, защищающей от безжалостного мира, которому он снова с легким сердцем может смело смотреть в лицо. И снова порядок продуман. Кутюрье придает ему интеллектуальный характер. Он обращается к одному из своих любимых фильмов, Кабинет доктора Калигари, истории о сомнамбуле, в котором он видит себя одновременно марионеткой и ее манипулятором. Тело, подвластное духу. Сам же дух сдерживается крепостью тела, чтобы избежать любой распущенности или слишком сентиментального излияния чувств. Его потребность в абсолютном владении собой нашла новый способ выражения. Вероятно, самый радикальный.

Физически Карл демонстрирует, что смирился с потерей. Эстетически он переживает свой белый период. Но тайные нити связывают марионетку с историей, которая намного старше, с его собственной историей. В самом деле, он обращается со своей личностью так же, как не переставал обращаться с брендами. Поэтому его наряд включает в себя самые важные предметы его арсенала: темные очки, которые он носит с середины 60-х годов, катоган и припудренные волосы, как в XVIII веке, высокие и жесткие воротники, вызывающие в памяти фигуры, приводившие в восхищение его мать, — Вальтера Ратенау и графа Кесслера, но также одновременно вечно модный и винтажный шик Жака де Башера. Кутюрье охотно принимает эту концепцию: его герой не начинается ex nihilo, с нуля, он — последствие эволюции. В сущности, его внешность выдает едва заметную и неизменную верность тем временам, которые он никогда не забывал. Если его можно рассматривать с точки зрения эстетики, его собственное прошлое никуда не делось.

Хотя его увлеченность современным дизайном кажется внезапной, она не нова. Дом номер 35 на Университетской улице, до того как он был полностью декорирован в стиле ар-деко, в середине 60-х годов был девственно-чистым, почетное место в гостиной занимало кожаное кресло итальянского дизайнера Джо Коломбо. Впрочем, не все лоты с последнего аукциона нашли новых владельцев. Остались голубые вазы. Карл примирился с этим: «В конце концов, я сохраню их, так как они прекрасно подходят к современному декору»²⁶, — заявил он тогда. Некоторые комнаты его особняка не опустели. Он сохранил их в прежнем состоянии, для гостей. То есть XVIII век умер не окончательно. Так же, как ни странно, и его детство. Он хранит его у себя дома, где скрупулезно воссоздал комнату, в которой провел первые годы своей жизни в Германии.

После смерти отца и приезда матери во Францию это убранство следует за ним из квартиры в квартиру, как фокус его интимного «я», слепая зона его глубинной идентичности. «Эта комната, он редко ее открывал²⁷, — рассказывает Венсан Дарре. — В эту комнату заходили очень ненадолго, все были немного смущены, смотрели… […] Там был маленький ночной столик со свечой, небольшая, односпальная, кровать. Все было так, словно ты входил в дом Виктора Гюго…»²⁸. Еще там были стол, на котором он рисовал, и кресла-качалки. Иногда он на несколько минут садится на узкую кровать. «Я не смел вообразить, о чем он тогда мог думать, — продолжает Венсан Дарре. — Может быть, это была шлюзовая камера для декомпрессии, может быть, он вновь становился ребенком, может быть, ему в голову приходили мысли, которые он не подпускал к себе в течение дня»²⁹. Бесполезно восторгаться или спрашивать его о том, как он объясняет себе эту странную связь с ранним детством. «Это было безумие, но Карл воспринимал самые необычные вещи как абсолютно нормальные, — добавляет его бывший ассистент. — [Он] был против психоанализа, он прекрасно умел заниматься самоанализом. Он отлично умеет затыкать щели»³⁰. То есть ему совсем не нужна кушетка психиатра. За этим настороженным отношением к учению Фрейда скрывается страх самопознания. Когда его спрашивают об этом, он всегда отвечает приблизительно одно и то же: «В своем письме ученица Фрейда Лу-Андреас Саломе пишет своему любовнику, поэту Рейнеру-Марии Рильке о психоанализе: „Никогда не делай этого, это убивает творческое начало!“»³¹. Риск улечься на кушетку был бы слишком велик для того, кто хочет продолжать заниматься искусством. То есть искусство Лагерфельда оказалось бы во власти его рассудка. Иными словами, если бессознательное существует, оно не настолько загадочно. «Что до моей матери, то она говорила, что если ты честен перед самим собой, то вопросы и ответы тебе известны. Я же даже не задаю вопросов»³². С тех пор его духовная сила, видимо, заключалась в том, чтобы, одним мановением руки отметая психоанализ, без конца украшать свои интервью ссылками на главную женщину своей жизни.