Лорел Гамильтон – Дуновение холода (страница 34)

Тогда вмешался Холод:

— Я не хотел причинять тебе боль, Рис.

— Ты не можешь перестать быть собой, а она не может и тебя не любить. Я пытался тебя возненавидеть, но не смог. Если она от тебя забеременеет, и мне придется вернуться к Андаис — вот тогда я тебя возненавижу. А до тех пор постараюсь сносить свою участь не без достоинства.

Мне хотелось как-то разрядить обстановку, но что я могла сказать? Рис прав: чтобы его утешить, оставалось только солгать.

— Я никак не хочу тобой пренебрегать, мой белый рыцарь, — сказала я.

Рис улыбнулся:

— Ты столь же бела, как и я, моя принцесса. И все мы знали с самого начала, что королем станет только один. Даже я считаю, что Дойл с Холодом вдвоем составили бы тебе отличную компанию на троне. Очень грустно, что из них двоих тоже один окажется победителем, а второй — побежденным.

С этими словами Рис вышел и закрыл дверь за собой. Мне слышно было, как он говорит что-то собакам, сидевшим прямо у двери. На время разговора с Андаис мы предпочли их выставить, потому что когда она дотрагивалась до черных псов, ни один не изменился под ее прикосновением. Волшебство ее не признало, и ей это очень не нравилось. Холод боялся, что равнодушие собак означает его неполноценность как сидхе. Андаис попросту злилась, что возрождающаяся магия обходит ее стороной. Ведь она королева, вся магия ее двора должна ей подчиняться — а она не хотела.

Я чуть не крикнула, чтобы Рис впустил собак, но вовремя вспомнила, что они будут напоминать Холоду о его страхах. Дверь закрылась тихо, но плотно, и я осталась наедине с моим стражем.

Холод снял пиджак; теперь мне видно стало, сколько на нем оружия. И пистолетов, и ножей — Холод всегда снаряжался как на войну. Я насчитала четыре пистолета и два ножа на кожаных ремнях. И наверняка были еще, потому что у Смертельного Холода всегда бывало при себе больше оружия, чем удавалось разглядеть.

— Почему ты улыбаешься? — тихо спросил он, расстегивая пряжки ремней.

— Хотела спросить, с какой это армией ты собирался нынче сражаться, но я и так знаю, чего ты боялся.

Он аккуратно снял оружие и сложил на тумбочку у кровати. Металлическая груда дышала разрушительной силой.

— Куда ты положила свой пистолет? — спросил Холод.

— В ящик тумбочки.

— Сразу, как только сюда вошла?

— Да.

Он пошел к шкафу, повесил пиджак на плечики, взялся за пуговицы на рубашке, не поворачиваясь ко мне.

— Не понимаю, почему ты так делаешь.

— Во-первых, мне не слишком удобно его носить. Во- вторых, пистолет понадобится мне в моей спальне, только когда вас всех перебьют. А в таком случае один-единственный пистолет меня не спасет.

Холод повернулся в расстегнутой до середины рубашке. Он вытащил ее из штанов, и как я ни устала, а глядя, как он вытаскивает рубашку, как расстегивает оставшиеся пуговицы, я задышала чаще.

Кожа его белой полосой сияла между полами рубашки, уступавшей ей в белизне. Он стянул рубашку с плеч, медленo, по дюйму обнажая сильные мышцы. Он знал уже, что для меня смотреть, как он медленно раздевается, — заметно разжигает аппетит.

Рубашку он аккуратно повесил на пустые плечики, даже пуговицу на воротничке застегнул. И при этом все время демонстрировал точеные линии спины и плеч. Даже серебряную шевелюру перекинул за плечо, чтобы не мешала любоваться их атлетичной шириной.

Порой только смотреть, как он вешает одежду в шкаф, доводило меня чуть не до безумия, заставляло постанывать от нетерпения, пока он не нырнет в постель. Сегодня так не вышло. Вид был великолепен, как всегда, но я ужасно устала и не слишком хорошо себя чувствовала. Может, виной было горе и потрясение, но я подозревала, что еще и простудилась — или вирус какой подхватила. А Холод никогда не простудится. Даже носом никогда шмыгать не будет.

Он повернулся ко мне лицом, руки скользнули к поясу брюк. Ремень он уже снял, освобождаясь от груза оружия. Наверное, я устала больше, чем сама думала — я даже не помнила, когда он это сделал.

Он взялся за пуговицу на поясе, и я перекатилась на живот и уткнулась в подушку. Не могла я больше смотреть. он слишком красив, чтобы быть настоящим. Слишком великолепен, чтобы быть моим.

Кровать покачнулась; он был рядом со мной.

— В чем дело, Мерри? Я думал, тебе нравится на меня смотреть.

— Нравится, — сказала я, не поворачиваясь. Разве могла я объяснить, что я вдруг показалась себе такой смертной, такой уязвимой, а его бессмертие — таким ослепительным по контрасту?

— Тебе не хватит меня одного, без Дойла?

Услышав это, я повернулась. Он сидел на краю кровати ко мне лицом, подогнув ногу в колене. Пуговицы на поясе расстегнуты, а молния — нет, брюки разошлись вверху. Он наклонился — напряглись и красиво обрисовались мышцы живота. Я могла посмотреть ниже, на то, что все еще было скрыто одеждой, или выше — на великолепие его груди, плеч, лица. В другое время я бы посмотрела вниз, но иногда от тебя ждут вначале внимания к тому, что повыше талии.

Я села, прикрывая грудь краем простыни, потому что моя нагота порой мешала Холоду слушать, а я хотела, чтобы он меня услышал.

Волосы серебряным дождем лились у него по обнаженной коже. Он на меня не смотрел, хотя чувствовал, как шевельнулась кровать, и знал, что я совсем рядом.

— Я люблю тебя, Холод.

Его серые глаза глянули на меня и снова опустились к большим ладоням, сложенным на коленях.

— Меня одного, без Дойла?

Мои пальцы стиснули его локоть; я пыталась придумать, что говорить. Такого разговора я точно не ожидала. Я люблю Холода, но вот его перепады настроения…

— Ты привлекаешь меня нисколько не меньше, чем в нашу первую ночь.

Он вознаградил меня слабой улыбкой:

— Хорошая была ночь, но на мой вопрос ты не ответила. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Что само по себе ответ.

Он попытался встать, но я потянула его за руку, не вынуждая, а прося остаться на месте. Он позволил мне усадить его обратно, хотя силища у него такая, какой мне точно не видать. Тоже, конечно, повод для огорчений.

Я вздохнула и попыталась преодолеть и его грусть, и свою.

— Ты потому спросил, что я отвернулась и не смотрела, как ты раздеваешься?

Он кивнул.

— Я плохо себя чувствую. Кажется, я простудилась.

Он недоумевающе на меня глянул.

— Помнишь, кто-то из стражей говорил, что последние события в холмах сделали меня такой же бессмертной, как вы?

Еще кивок.

— Похоже, он ошибся. Если я простужусь, значит, я попрежнему смертная.

Он накрыл мою руку своей.

— Но почему ты от меня отвернулась, даже если так?

— Я тебя люблю, Холод. Но это значит, что я буду стареть и смотреть, как ты остаешься юным и прекрасным. Вот это тело, которое ты любишь, таким не останется. Я постарею и умру, и каждый день я должна буду смотреть на тебя и знать, что ты не понимаешь. Даже когда я стану старухой, ты все так же будешь медленно раздеваться и все так же будешь прекрасен.

— Ты навсегда останешься нашей принцессой, — сказал он. По лицу было видно, что он старается понять. Источник: http://darkromance.ucoz.ru/

Я убрала руку и снова легла, глядя в невероятно прекрасное лицо. Слезы жгли глаза и скапливались в горле, мне казалось, что я захлебнусь жалостью к себе. Столько всего сегодня случилось, столько ужасного, столько опасностей, а я вот-вот зарыдаю оттого, что мои любимые мужчины всегда останутся молодыми и прекрасными, а я — нет. Я боялась не смерти, нет. Я боялась увядания. Как смирился с этим муж Мэви Рид? Как он смотрел на ее вечную юность, старея сам? Как он смог сохранить любовь и рассудок?

Холод склонился надо мной широкими плечами, волосы завесили меня со всех сторон, будто сияющий полог шатра, застывший водопад, блистающий в полумраке моей спальни.

— Этой ночью ты молода и прекрасна. Зачем думать о грустном, когда оно далеко, а я рядом? — Он прошептал последние слова мне прямо в губы и завершил их поцелуем.

Я позволила ему себя поцеловать, но сама не ответила. Разве он не понял? Нет, конечно, не понял. Откуда же ему знать? Или… или?..

Я уперлась рукой ему в грудь и чуть оттолкнула, чтобы взглянуть в глаза.

— С тобой такое было? Ты любил женщину и видел, как она стареет?

Он резко выпрямился и отвернулся. Я взяла его за руку, попыталась обхватить ее, но у него слишком большие руки, чтобы я могла сомкнуть пальцы на запястье.

— Было, да?

Он не повернулся, но помолчал и потом кивнул.

— Кто она была? Когда?

— Я увидел ее за оконным стеклом, когда был еще просто Холод, а не Смертельный Холод. Я был мороз и иней, оживленный верой людей и магией волшебной страны. — Он неуверенно на меня глянул. — Ты помнишь, я был таким в твоем видении?

Я кивнула. Да, я помнила.