Лорел Гамильтон – Багровая смерть (страница 67)

— По словам Арлекина, сама магия фей Ирландии делает землю такой живой, что мертвым восстать нелегко.

— Ты хочешь сказать, что Та-Что-Меня-Создала держала наше число ограниченным не по своей воле, а потому что у нее не было выбора?

— Если Пьеро и Пьретта правы, то да.

— Если это правда, то она лгала, чтобы мы не понимали, что ее сила имеет пределы.

— Что ей это дало? — не поняла я.

— Она контролирует всех нас с помощью страха перед ее силой. Если бы мы знали, что ее сила не безгранична, мы могли бы больше сопротивляться. Черт, Анита, в ее власти были довольно влиятельные люди. Если бы они знали, что сама земля сопротивляется, это могло заставить их яростнее бороться за свободу. Ее звери зова — тюлени, так что она могла призывать роанов [the Roane — в шотландском фольклоре фейри, которые живут в воде и лишь время от времени выходят на сушу. Живут они в подводных дворцах из перламутра и жемчуга. «Роан» на гэльском языке означает «тюлень», но многие старые люди верят, что это волшебные существа, которые надевают свои шкуры, чтобы плавать по морю, но могут сбросить их и предстать в человеческом облике, как и селки с Шетландских островов. Роаны — самые добрые из всех волшебных существ. В отличие от селки, которые мстят за смерть своих родичей, поднимая бури и разбивая лодки охотников на тюленей, роаны не держат зла на своих обидчиков] или селки.

— Я думала, это виды фей, а не оборотни, — произнесла я.

— Я знаю, что говорится в фольклоре, но опыт мне говорит о том, что они реагировали на нее так же, как волки на Жан-Клода или тигры — на тебя. Она может призывать как настоящих тюленей, чтобы они исполняли ее волю, так и их получеловеческие аналоги, так же, как другие мастера вампиров призывают своих настоящих животных или сверхъестественных.

— Может, фольклор говорит, что они феи, потому что люди просто не знали, как еще их называть? — предположил Натэниэл.

— Может быть, — согласилась я.

— Знания, что сама земля сопротивляется ей, могло быть достаточно, чтобы селки стали сильнее бороться за свободу. Остальные из нас были созданы ею, часть ее кровной линии, но селки были рождены вольным народом. Лишь ее магия или кража их тюленьих шкур могла привязать их к кому-то на суше в качестве рабов.

— Это похоже на истории о девицах-тюленях, у которых рыбаки воровали шкуры и заставляли их становиться их женами, — сказала я.

— Некоторые из этих легенд считаются романтическими историями, — заметила я.

— Анита, нет ничего романтичного в том, что мужчина украл что-то твое и после шантажом затащил тебя в постель, или заставил выйти за него замуж.

— Когда ты так это озвучил — нет, — скривилась я.

— Вспомни, романтические варианты этих историй рассказывались в те века, когда женщины не всегда имели достаточно свободы, чтобы выбирать мужа. В древней Ирландии были одни из лучших законов для женщин, когда дело касалось брака, но в целом брак был связан не столько с романтикой, сколько с землей, богатством, безопасностью и деторождением. Я имею в виду наследование и сохранность земель и даже территорий. Брак, основанный на романтике и любви — совсем новая идея.

— Прокляните этих французских трубадуров, — заметила я.

— Британские трубадуры тоже способствовали распространению новых идей, — улыбнулся он.

— Думаю, когда пение и стихи были основным развлечением, новые идеи распространялись именно так.

— Хороший голос певца, умение играть на инструменте или сочинять стихи и славные истории — они были так важны, что некоторые правители могли соперничать за то, чтобы иметь великих бардов под своей крышей. Хороший шут был не просто развлечением короля, но и помогал остальному двору коротать время официальных пиров. Странствующим труппам были рады во всех крупных городах Европы, да и в маленьких тоже, хотя обычно актерам больше платили в больших городах.

— Ты был юным викингом, прежде чем стать вампиром. Откуда ты все это знаешь?

— Она привела актера и некоторых членов его труппы развлечь нас. В то время она делала вид, будто думает, что превратить их всех в вампиров — небезопасно для нашего убежища, но теперь я знаю, что она не могла поднять их всех. Она не была достаточно сильна. Боги, даже просто произнести это — одновременно пугающе и волнующе.

— Почему так? — спросил Натэниэл.

— Потому что сомневаться в ней — значило, быть наказанным. Я покинул Ирландию, веря, что она всемогуща. Узнать, что это не так, — захватывающее чувство, потому что это значит, что я, возможно, мог бы спасти тех, кого оставил.

— Не знала, что ты кого-то оставил, — сказала я.

— Возможно, не так, как ты имеешь в виду, но проведи с кем-нибудь века — и вы станете значить что-то друг для друга.

— Друзья? — уточнил Натэниэл.

— Настоящая дружба не поощрялась, и на самом деле любые отношения, которые не вертелись вокруг нее, активно пресекались.

— Насколько активно? — спросила я.

— Не настолько, как если бы появился любовник, которого ты мог предпочесть ей. Я имею в виду, она бы не стала убивать того, с кем ты просто дружен, но достаточно, чтобы она удостоверилась, что ты усвоил урок.

— Так если не любовник или друг, кого ты там оставил? — спросила я.

— На самом деле, нельзя удержать людей от дружбы, Анита. Есть люди, которых я спас бы от ее рабства, если бы мог, не рискуя снова попасть в него самому. Я ненавижу себя за такие слова, но так оно и есть. Одна из вещей, которые я понял о себе — это то, что я не такой храбрый. В бою, конечно, это несложно, но ежедневные пытки и истязания… Такой храбрости у меня нет.

— Все ломаются, Дамиан, — сказала я.

Он посмотрел на меня:

— Нет, Анита, не все.

— Эдуард говорил мне, что, в конечном счете, можно сломать любого. Может, люди, о которых ты думаешь, просто пока что не дошли до этой конечной точки.

Дамиан опустил взгляд на руки, которыми он все еще удерживал на коленях полотенце.

— Как много веков должен кто-то выдерживать пытки, прежде чем ты назовешь его нерушимым?

— Не знаю, что на это ответить, Дамиан.

— О скольких веках идет речь? — осведомился Натэниэл.

— Восемь столетий.

— Это очень долго, — поднял брови Натэниэл.

— Восемьсот лет, хорошо. Как насчет того, чтобы назвать его… трудноломаемым? — спросила я.

Дамиан посмотрел на меня:

— Ты на самом деле думаешь, что в конечном счете сломать можно каждого?

— Да.

— Но ты все еще хочешь, чтобы я отправился в Ирландию и дал ей еще один шанс разобраться со мной.

— Нет, я хочу, чтобы ты вернулся в Ирландию и помог нам остановить шайку вампиров-убийц, кромсающих людей. Полиция и наши охранники будут с тобой.

— Мне придется говорить с ней?

— Я в этом сомневаюсь, но даже если и так, ты будешь под охраной наших людей и полиции.

— И мы с Анитой будем с тобой, — вставил Натэниэл.

— Нет, — покачала я головой.

— Ты только что сама сказала: у нас будет наша охрана и полиция. Я не собираюсь охотиться с тобой на вампиров. Я просто буду там, чтобы убедиться, что у Дамиана будет вся сила всего нашего триумвирата, которую мы сможем ему дать.

— Мы везем его не для того, чтобы он вызвал свою старую госпожу на дуэль, Натэниэл.

— Я знаю это, но вместе мы получим больше силы, чем порознь.

— Больше силы — это хорошо, — согласился Дамиан.

— Жан-Клод прекрасно обходится и без постоянного присутствия Ричарда, — возразила я.

— Давай спросим его, — предложил Натэниэл.

— А если он скажет то, что ты хочешь услышать, что тогда?

— Тогда едем в Ирландию.

— А если я не согласна?

— Мике или Жан-Клоду ты не сказала бы «нет».

— Это другое.

— В чем же?

— Просто другое. — И да, я слышала, что это звучало неубедительно.