Лорд Дансени – Время и боги (страница 43)

Ну что ж, вот я и увидел призраков, однако страха не испытал и в существование их не уверовал. Я уже собирался встать с кресла и отправиться спать, когда в смежном зале послышался топоток, звук шагов по полированному полу: то и дело нога оскальзывалась, и я слышал, как по дереву царапают когти, словно некое четвероногое существо теряло и снова обретало равновесие. Не то чтобы я испугался, но почувствовал себя неуютно. Топоток приближался прямиком к комнате, в которой я находился, затем я услышал, как жадные ноздри плотоядно принюхиваются; пожалуй, «неуютно» – не совсем то слово, чтобы описать мои ощущения в ту минуту. В следующее мгновение в зал ворвалась целая стая черных тварей, ростом покрупнее собак-ищеек, с большими висячими ушами; уткнув носы в землю и принюхиваясь, они подбежали к лордам и леди былых времен и принялись ласкаться к ним самым отвратительным образом. Глаза их, полыхающие жутким светом, казались бездонными. Заглянув в эти глаза, я вдруг понял, что это за существа, и испугался. То были грехи, мерзостные смертные грехи великосветских кавалеров и дам.

Как скромна она – дама, что устроилась подле меня в старомодном кресле, – как скромна и как мила, и, однако же, рядом с нею, уткнув голову ей в колени, восседает грех с запавшими алыми глазами, явное свидетельство убийства. А вы, златокудрая леди, неужели и вы… да, это кошмарное желтоглазое чудище крадется от вас вон к тому придворному; стоит одному из вас его отогнать, и он возвращается к другому. А вон та дама пытается улыбнуться, поглаживая отвратительную лохматую голову чужого греха, но один из ее собственных ревниво льнет к ее руке. Вон сидит престарелый дворянин, качая на коленях внука, и один из огромных черных грехов деда лижет лицо ребенка – и дитя оказывается в его власти. Порою привидение вставало и пересаживалось в другое кресло, но свора грехов неизменно следовала по пятам за хозяином. Бедные призраки, бедные призраки! Сколько раз, должно быть, пытались они бежать от ненавистных грехов на протяжении двух сотен лет, сколько раз пытались оправдать их присутствие, но грехи неизменно держались рядом – по-прежнему необъяснимые. Вдруг один из них словно бы почуял мою живую кровь и страшно залаял, и все остальные тотчас же покинули призраков и ринулись к тому, что первым подал голос. Чудище взяло мой след у двери, через которую я вошел, и теперь вся свора медленно двинулась ко мне, обнюхивая пол и то и дело издавая жуткий визг. Я понял, что дело зашло слишком далеко. Но грехи уже завидели добычу, и всем скопом бросились на меня, и запрыгали, целя мне в горло; и всякий раз, как когти их впивались в мою плоть, в голове моей рождались страшные мысли, и желания, о которых лучше умолчать, подчиняли себе мое сердце. Пока эти твари метались вокруг меня, я обдумывал ужасные замыслы, и обдумывал с дьявольским коварством. Свору мохнатых тварей, от которых я из последних сил тщился защитить горло, возглавляло огромное красноглазое убийство. И вдруг мне пришло в голову, что недурно было бы убить брата. Однако непременно следовало подумать о том, как избежать наказания. Я знал, где хранится револьвер; после того, как я застрелю беднягу, я наряжу труп и посыплю его лицо мукой, словно ему вздумалось изображать привидение. Вот и все – проще не придумаешь. Я скажу, что он напугал меня, а слуги слышали, как мы беседовали о призраках. Придется подтасовать еще кое-какие мелочи, но от бдительности моей ничего не ускользнуло. Да, очень недурно было бы убить брата, думал я, глядя в алые бездны глаз чудовища. Но прежде, чем меня затянуло в этот омут, я собрался с последними силами. «Если две прямые пересекаются, – сказал я, – то вертикальные углы равны. Пусть AB и CD пересекаются в точке E, тогда углы CEA и CEB равняются ста восьмидесяти градусам (теорема xiii). CEA и AED также равняются ста восьмидесяти градусам».

Я двинулся к двери за револьвером; отвратительное ликование поднялось среди чудовищ. «Но угол CEA общий, следовательно, AED равняется CEB. Исходя из того же, CEA равняется DEB. Q. E. D»[9]. Все было доказано. Логика и разум снова утвердились в моем сознании, черные псы греха исчезли, кресла с декоративной обивкой опустели. Поднять руку на брата показалось мне совершенно немыслимым делом.

Водоворот

Однажды, выйдя на берег великого моря, набрел я на Водоворот – он нежился на песке, подставляя солнцу могучие длани.

– Кто ты? – вопросил я.

И ответствовал он:

– Я зовусь Нууз-Уана, Поглотитель Кораблей; из пролива Пондар-Оyбед явился я, где, по обыкновению своему, баламучу моря. Там гонял я Левиафана, пока тот был юн и могуч; частенько проскальзывал он у меня промеж пальцев и скрывался в водорослевых лесах, растущих на сумеречной глубине морской, где не бывает штормов; но наконец изловил я его и укротил.

Там таюсь я на дне океана, промеж двух утесов, и сторожу вход в пролив от парусников, кои взыскуют Запредельных морей; когда же высокие корабли под белыми парусами, огибая скалу, выплывают из солнечных просторов Ведомого моря и вступают в темноту пролива, тогда, крепко утвердившись на океанском дне и чуть согнув колена, я забираю воды пролива в обе руки и раскручиваю над головою.

А корабль скользит себе по волнам, и поют на палубах матросы – все они поют об островах и несут слухи о тамошних городах одиноким морям, – как вдруг, глядь! – путь им преграждаю я и, широко расставив ноги, раскручиваю воды над головою, и подхватывает их течение и увлекает за собой. Тогда утягиваю я воды пролива к себе, все ниже, ниже, к грозным моим стопам, и различает слух мой в реве вод последний крик корабля; ведь прежде, чем я утащу их на океанское дно и затопчу, круша и ломая в щепы, корабли издают свой последний крик, и вместе с этим криком обрываются жизни мореходов и отлетает душа корабля.

И заключены в том последнем крике песни мореходов, и надежды их, и вся их любовь, и гимн ветра, что звучал среди мачт и шпангоутов давным-давно, пока те еще были частью леса, и шепот дождя, под которым росли они, и душа высоких дубов и сосен. Все это отдает корабль в одном-единственном, последнем крике.

В этот самый миг я пожалел бы гордый парусник, кабы мог; но жалость способен испытывать лишь тот, кто зимней порою уютно устроился у очага и рассказывает сказки, – а тем, кто вершит труд богов, жалость не дозволена. Так что, когда я подхватываю и кружу корабль вокруг своих плеч и утягиваю его все ниже, к поясу, а оттуда – к коленям, и все его мачты клонятся к центру вихря, а я тащу его еще, еще ниже, покуда вымпел на грот-стеньге не затрепещет у самых моих лодыжек, – вот тогда я, Нууз-Уана, Поглотитель Кораблей, высоко поднимаю ноги, и топчу, и крушу корабельный корпус в щепы, и всплывают к поверхности лишь несколько поломанных шпангоутов да воспоминания о мореходах и об их первой любви – чтобы вечно носиться по бесприютным морям.

Лишь раз в сто лет и только на один день я выхожу отдохнуть на берег, понежиться на песке и погреться на солнце – тогда-то высокие парусники проходят беспрепятственно через неохраняемый пролив и доплывают до Счастливых островов. А Счастливые острова высятся среди улыбчивых и солнечных Запредельных морей: там мореходы живут в довольстве и ни о чем не тоскуют, а если и затоскуют о чем – то всенепременно обретут желаемое.

Не приходит туда Время со своими прожорливыми часами и минутами; равно как и никакое зло богов и людей. Каждую ночь к тем островам причаливают души мореходов со всего света – отдохнуть от морской качки, и снова узреть видение далеких заветных холмов, что вознесли сады свои высоко над полями навстречу солнцу, и потолковать по душам с душами древности. Но на заре сны, защебетав, вспархивают, и разлетаются во все стороны, и, трижды покружив над Счастливыми островами, снова отправляются в мир людей, и следуют за душами мореходов, так же как ввечеру, медленно взмахивая величавыми крылами, цапля следует за бессчетной стаей грачей; и возвращаются души в пробуждающиеся тела и берутся за дневные труды. Таковы Счастливые острова: лишь немногие попадают туда иначе как на краткий срок, блуждающими тенями в ночи.

Но дольше, чем надобно, чтобы снова сделаться могучим и яростным, я задерживаться не вправе, и с заходом солнца, когда длани мои наливаются силой и чую я, что могу крепко упереться ногами в океанское дно, слегка согнув колена, – тогда возвращаюсь я, дабы опять ухватить руками воды пролива и охранять Запредельные моря еще сотню лет. Ибо боги ревнивы: не угодно им, чтобы люди достигали Счастливых островов и жили в довольстве. Ведь сами боги всегда и всем недовольны.

Ураган

Однажды ночью сидел я на высоком холме, глядя с обрыва на чадный, угрюмый город. Весь день напролет докучал он вышним небесам своим дымом, а теперь, вальяжно раскинувшись вдалеке, порыкивал и свирепо посверкивал на меня всеми своими печами и освещенными фабричными окнами. Внезапно стало ясно, что я – не единственный недруг этого города, ибо заметил я, что из-за холма приближается исполинская фигура Урагана, по пути праздно теребя цветы; подойдя вплотную, остановился он и заговорил с Землетрясением, что, при всей своей необъятности, по-кротовьи выкарабкалось из расселины в земле.