Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 97)
Тысячу миль прошел «Стреляный воробей» по течению реки Нигер на пути к морю; порою подгонял его и ветер. Поначалу Нигер слегка изгибается на восток, а потом к югу, пока не достигнет Акассы[45] и открытого моря.
Я не стану вдаваться в подробности о том, как пираты ловили рыбу и уток, как случалось им пограбить деревню-другую и как добрались они наконец до Акассы, – я уже довольно всего порассказал о капитане Шарде. Вообразите себе, как они приближались к морю, все эти отпетые злодеи – приближались с тем чувством, какое мы испытываем по отношению к нашему королю, нашей стране или нашему дому, и любовь эта пылала у них в груди не менее жарко, нежели наши чувства в нас, – то была любовь к морю. Вообразите, как они подходили все ближе и ближе, и вот уже появились морские птицы, и почудилось пиратам, будто повеяло морским бризом, и все снова запели песни – как не певали вот уже много недель. Вообразите, как снова закачались они наконец на соленых волнах Атлантики.
Довольно всего порассказал я о капитане Шарде и боюсь утомить тебя, о мой читатель, если и дальше поведу речь о таком отпетом злодее. Да и сам я, признаться, притомился в уединении своем на вершине башни.
И однако ж, сдается мне, что историю эту поведать следовало. Проделать такой путь почти по прямой на юг от окрестностей Алжира до Акассы на корабле, который мы сегодня сочли бы всего-навсего яхтой, – да вдохновит это молодежь на подвиги!
С тех пор как я записал для твоей пользы, о мой читатель, от слова и до слова эту длинную повесть, услышанную в таверне у моря, я успел попутешествовать по Алжиру и Тунису, да и по самой Великой пустыне. Многое из того, что повидал я в тех краях, вынуждает меня поставить под сомнение рассказанную моряком историю. Для начала, от пустыни до побережья сотни и сотни миль, а на пути встречаются горы – причем куда чаще, чем тебе кажется, – вот, например, Атласские. Конечно, не стоит исключать, что Шард, возможно, прошел через Эль-Кантару[46] по древней верблюжьей дороге; или через Алжир и Бу-Сааду[47] и по горному перевалу Эль-Финита-Дем, хотя даже для верблюдов это путь не из легких (не говоря уже о корабле, запряженном волами), посему арабы называют его Финита-Дем – Кровавая Тропа.
Я бы не стал обнародовать эту историю в печати, чтобы ненароком не ввести тебя в заблуждение, о мой читатель, – если бы моряк, ее рассказавший, был трезв; но, посмотрим правде в глаза, такого за ним не водилось, как я лично удостоверился: «in vino veritas»[48] – гласит добрая старая пословица, и не было у меня оснований усомниться в его словах, разве что пословица лжет.
Ежели выяснится, что моряк меня обманул, ну так и бог бы с ним; но если жертвой обмана в итоге окажешься ты, о мой читатель, – что ж, я про этого моряка кое-что знаю, о чем судачат и сплетничают в старинной таверне с освинцованными окнами зеленого бутылочного стекла, глядящими на море, – и я незамедлительно сообщу эти пикантные подробности всем своим знакомым судьям; то-то любопытно будет поглядеть, кто из них первым успеет его вздернуть!
А пока, о мой читатель, прими эту повесть на веру и не сомневайся ни минуты: если тебя провели, то обманщику прямая дорога на виселицу.
Сказание об экваторе
Султан, чьи земли лежали так далеко на Востоке, что в Вавилоне считались легендарными, чье имя и по сей день, спустя столько лет, служит в Багдаде символом дальних стран, а одно название столицы султанских владений собирало по вечерам слушателей вокруг бородатых странников, по вечерам, когда в небо поднимался табачный дым, раздавался стук игральных костей и ярко светились окна таверны; так вот, тот самый Султан в своей столице приказал и повелел: «Пусть приведут сюда всех моих ученых мужей, чтобы они предстали передо мною, и душа моя могла бы насладиться их ученостью».
Зазвучали трубы, побежали гонцы, и вскоре перед Султаном предстали все его ученые мужи. Многие из них, правда, оказались недостаточно учены. Но среди тех, кто говорил довольно вразумительно, один, получивший с тех пор прозвание Счастливца, рассказал, что далеко на Юге лежит Страна – Страна в венке из лотоса, – где стоит лето, когда у нас зима, и зима, когда у нас лето.
И когда Султан этих отдаленных земель узнал, что Творец Мира создал для его удовольствия такую замечательную вещь, его веселью не было конца. Внезапно он заговорил, и речь его была вот о чем: на границе, разделяющей Север и Юг, надлежит построить дворец, так чтобы, когда в его северных садах стоит лето, в южных царила бы зима, чтобы он, Султан, мог по настроению переходить из сада в сад и утром радоваться лету, а к вечеру наслаждаться снегом. Тогда послали за поэтами Султана и приказали им описать этот город, провидя его грядущее великолепие где-то там, далеко на Юге; некоторые из поэтов оказались удачливы и были увенчаны цветами, но улыбку Султана (обещавшую долголетие) заслужил тот, кто описывал этот будущий город таким образом:
– Через семь лет и семь дней, о Столп Небес, твои строители завершат твой дворец, который будет стоять ни на Севере, ни на Юге, но там, где ни зима, ни лето не правят самовластно. Я вижу его – белый, огромный, как город, прекрасный, как женщина, истинное чудо света, с множеством окон, из которых в сумерках выглядывают твои жены; я вижу радость и веселье на золотых балконах, слышу, как шуршат шаги по длинным галереям, слышу, как воркуют голуби на резных карнизах. О Столп Небес, если бы такой дивный город воздвигли твои далекие предки, дети солнца, его видели бы и сейчас все, а не только поэты, зрению которых доступен и далекий Юг, и то время, что еще не наступило.
О Повелитель Дней, твой дворец встанет на линии, которая делит мир на Север и Юг и, словно ширма, разделяет времена года. На северной стороне летом твои одетые в шелк стражи будут вышагивать вдоль ослепительно сияющих стен, в то время как на Юге будут нести службу твои копьеносцы в мехах. Но в полуденный час того дня, что в самой середине года, твой главный визирь спустится со своего высокого места в срединный двор, а за ним последуют трубачи, и в самый полдень он издаст громкий крик, и трубачи примутся трубить, а копьеносцы в мехах направятся к Северу, и одетые в шелк стражи займут их место на Юге, и все ласточки поднимутся в небо и полетят за ними. И только в твоих срединных дворах ничто не изменится, потому что они будут располагаться вдоль границы, которая разделяет времена года и отгораживает Север от Юга, и твои просторные сады будут лежать вдоль нее же.
И весна всегда будет в твоих садах, поскольку весна соседствует с летом, и осень будет окрашивать твои сады, поскольку краски осени всегда блещут у порога зимы, а сами сады окажутся между зимой и летом. И ветви деревьев будут гнуться под тяжестью созревших плодов и будут покрыты весенними цветами.
Да, я вижу твой дворец, потому что мы умеем видеть то, что будет; я вижу его сверкающую белизной стену в разгар лета, и ящериц, неподвижно распластавшихся на солнце, и людей, которые прилегли днем отдохнуть, и порхающих бабочек, и птиц с радужным оперением, охотящихся за удивительными мотыльками, и в отдалении лес, где цветут роскошные орхидеи, а над ними в солнечных лучах танцуют переливающиеся всеми красками насекомые. Я вижу стену с противоположной стороны дворца: снег засыпает отверстия бойниц, сосульки украсили их ледяными зубцами, сильный ветер дует с полей и воет в бойницах, он вздымает поземку выше контрфорсов. Те, кто смотрит из окон с той стороны твоего дворца, видят низко летящих диких гусей и всех зимующих птиц, стаи которых гонит пронзительный ветер, а тучи над ними темно-серые, потому что там сейчас разгар зимы. А на другой стороне в твоих садах журчат фонтаны, и струи воды падают на мрамор, нагретый солнечными лучами.
Таким, о Повелитель Дней, будет твой дворец, и называться он будет Эрлатдрон, Чудо Света; твоя мудрость велит твоим строителям возвести его тотчас же, и тогда всем станет видно то, что сейчас видят только поэты, и пророчество будет исполнено.
И когда поэт умолк, заговорил Султан, а все кругом слушали его, склонив головы:
– Не стоит моим строителям возводить этот дворец, Эрлатдрон, Чудо Света, ибо, слушая тебя, мы уже насладились всей его прелестью.
И поэт покинул двор Султана и принялся воображать что-то совсем другое.
На волосок от гибели
Дело происходило под землей.
В сырой пещере глубоко под Белгрейв-сквер стены сочились влагой. Но что за дело до того чародею? Он ценил скрытность, а не сухость. В потаенном своем убежище размышлял он над ходом событий, управлял судьбами и варил магические снадобья.
За последние несколько лет безмятежный покой его раздумий был растревожен шумом автобусов; тонкий слух чародея улавливал глубинный гул далекого метрополитена: то поезд мчался под Слоун-стрит; и все, что доносилось до мага с поверхности земли, миру чести не делало.
В один прекрасный день, раскуривая зловещую трубку в недрах своих промозглых чертогов, чародей решил, что Лондон просуществовал уже слишком долго, возможностями своими злоупотребил и, словом, зашел со своей цивилизацией слишком далеко. Так что надумал маг сокрушить Лондон.