Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 91)

В грязных уголках этого зала с низким потолком четверо или пятеро человек тихонько переговаривались по двое, бурно жестикулируя: видимо, торговались; время от времени входили все новые клиенты, и обрюзглый хозяин сразу впивался в них взглядом – он, похоже, тотчас же понимал, зачем они пришли и в чем нужда у каждого, – и снова задремывал, забрав свои двадцать франков вялой, как будто неживой рукой и попробовав монету на зуб – словно бы просто по рассеянности.

– Это мои клиенты, – сообщил он.

И так поразила меня деятельность этой необыкновенной конторы, что я завел разговор со стариком и благодаря его словоохотливости узнал вот что. Он говорил на безупречном английском, хотя произношение его отличалось какой-то вязкой тяжеловесностью; по-видимому, он владел всеми мыслимыми языками. Он вел дело уже много лет («Не скажу, сколько именно», – пожал плечами он) и был куда старше, нежели казался с виду. В его конторе заключали сделки люди самые разные. До того, чем именно они обменивались друг с другом, ему дела не было, при условии, что это несчастья и бедствия; заниматься иным предпринимательством он уполномочен не был.

Нет такого зла, которое не удалось бы обменять в его конторе, уверял меня старик; ни одно зло на его памяти не было в отчаянии унесено владельцем обратно. Да, иногда приходилось подождать: посетитель возвращался на следующий день, и еще раз, и снова, и всякий раз платил двадцать франков, но у старика были адреса всех его клиентов, и он отлично понимал, что и кому нужно, так что вскорости двое подходящих людей находили друг друга и охотно обменивались своим товаром. Старик произносил ужасное слово «товар», жутковато причмокивая толстыми губами, ибо он гордился своим бизнесом, и разные виды зла для него были оборотоспособным добром.

За десять минут я узнал от него очень многое о человеческой природе – больше, чем за всю свою жизнь от кого-либо другого; так, он открыл мне, что собственное несчастье представляется человеку самым худшим из всех мыслимых и что оно так расшатывает людской разум, что в этой мрачной конторе клиенты всегда ищут крайностей. Одна бездетная женщина обменялась с полусумасшедшей нищенкой, народившей целую дюжину. А однажды какой-то человек обменял мудрость на дурь.

– Зачем же он это сделал? – удивился я.

– Меня это не касается, – отвечал старик в своей тягучей, равнодушной манере.

Он ведь просто взимал с каждого по двадцать франков и скреплял сделку в задней комнатушке, выходившей в зал, в котором его клиенты занимались куплей-продажей. Как я понял, человек, расставшийся с мудростью, вышел из конторы пританцовывая, со счастливой, пусть и дурашливой, улыбкой от уха до уха, а второй удалился степенно, с видом озабоченным и весьма глубокомысленным. По-видимому, клиенты почти всегда обменивались бедствиями прямо противоположными.

Но в разговорах с этим тучным стариканом меня больше всего озадачило то, что озадачивает и по сей день: никто из тех, кто однажды совершил обмен в этой конторе, обратно не возвращался; клиент мог приходить снова и снова изо дня в день на протяжении многих недель, но, раз заключив сделку, больше уже не появлялся: так рассказал мне старик, но, когда я спросил почему, он лишь пробормотал в ответ, что не знает.

Только для того, чтобы разгадать эту загадку и ни для чего другого, я решил, что сам рано или поздно заключу-таки сделку в задней комнатушке этой загадочной конторы. Я надумал обменять какое-нибудь совсем пустячное зло на неприятность столь же мелкую, почти ничего тем самым не выгадав, – чтобы, так сказать, не дать Судьбе никакой зацепки, потому что к такого рода торговле относился с величайшим недоверием. Я ведь хорошо знал, что никому еще не удавалось остаться в выигрыше за счет вмешательства потусторонних сил, и чем более чудесным кажется обретенное преимущество, тем крепче и надежнее вцепляются в свою жертву боги либо ведьмы. Через несколько дней мне предстояло возвращаться в Англию, и я уже начинал опасаться морской болезни: этот страх морской болезни – не саму болезнь, но просто страх перед нею, – я и решил обменять на какую-нибудь столь же незначительную неприятность. Я понятия не имел, с кем мне предстоит иметь дело и кто в действительности стоит во главе фирмы (в магазинах никогда этого не знаешь!), но посчитал, что ни иудей, ни дьявол на такой пустяковой трансакции много не заработают.

Я сказал старику о своем замысле; он презрительно фыркнул, услышав о товаре столь ничтожном, и попытался уговорить меня на сделку не в пример более темную, но я крепко стоял на своем. Тогда конторщик принялся хвастливо рассказывать байки о большом бизнесе и о крупных контрактах, которые проходили через его руки. Так, однажды в контору прибежал человек в надежде обменять смерть – он случайно принял яд, и жить ему оставалось двенадцать часов. Зловещий старикан сумел обслужить и его. Один из клиентов как раз хотел обменять нужный товар.

– Что же он отдал в обмен на смерть? – полюбопытствовал я.

– Жизнь, – отвечал жуткий старик, хихикнув себе под нос.

– Видать, жизнь его была просто ужасна, – предположил я.

– Это не мое дело, – заявил владелец конторы, лениво позвякивая двадцатифранковыми монетами в кармане.

На протяжении последующих нескольких дней я приходил в контору и наблюдал, как из рук в руки переходят престранные товары; слышал, как по углам загадочно перешептываются клиенты, разбившись попарно, и наконец встают и идут в заднюю комнатушку, а следом поспешает старик – дабы скрепить сделку.

В течение недели я дважды в день платил по двадцать франков и наблюдал жизнь со всеми ее великими и малыми нуждами: утром и вечером она раскрывалось передо мною во всем своем удивительном многообразии.

Но вот однажды мне повстречался респектабельный джентльмен с совсем мелкой надобностью: похоже, у него была ровно та неприятность, которая мне бы отлично подошла. Он вечно боялся, что лифт оборвется. А я слишком хорошо знал гидравлику, чтобы паниковать по такому вздорному поводу; при этом я отлично сознавал, что излечивать этот его нелепый страх – не моя забота. Нескольких слов хватило, чтобы убедить его: моя неприятность отлично ему подходит – он ведь никогда не покидал континента, а я, с другой стороны, при необходимости всегда мог воспользоваться лестницей; вдобавок в тот момент мне, как, должно быть, очень многим в той конторе, казалось, что страх настолько смехотворный никогда не причинит мне неудобств. И однако ж, порою он оборачивается сущим проклятием моей жизни. Когда мы оба расписались на пергаменте в задней комнатушке, кишащей пауками, и старик в свой черед скрепил договор своей подписью (за что каждый из нас заплатил ему по пятьдесят франков), я вернулся в гостиницу – и увидел на цокольном этаже это смертельно опасное устройство. Меня спросили, поеду ли я на лифте; в силу привычки я решил рискнуть – и всю дорогу не дышал и стискивал кулаки. Ничто не заставит меня повторить этот кошмарный подъем снова. Да я скорее полечу к себе в номер на воздушном шаре. А почему? Да ведь если с воздушным шаром что-то случится, у вас еще есть шанс: лопнув, шар превратится в подобие парашюта или зацепится за дерево, да мало ли что! – но если лифт оборвется и рухнет в шахту, вам крышка. Что до морской болезни – мне она больше не грозит. Не могу объяснить почему – просто знаю, и все.

На следующий день я вновь отправился в контору, в которой совершил этот примечательный обмен – и куда, раз заключив сделку, никто никогда больше не возвращается. Я с завязанными глазами нашел бы дорогу в тот сомнительный квартал, откуда выходит убогая улочка, в конце которой сворачиваешь в проулок, а от него отходит тупик, где некогда и стояла диковинная контора. С одной стороны к ней примыкало здание с желобчатыми, выкрашенными в красный цвет колоннами, а с другой стороны – дешевая ювелирная лавка с серебряными брошечками в витрине. Вот в таком несуразном окружении стоял домишко с коричневыми брусьями и зелеными стенами.

Не прошло и получаса, как я уже оказался в тупике, куда наведывался дважды в день в течение всей прошлой недели. Я нашел здание с уродливыми крашеными колоннами и ювелирную лавку, торгующую брошками, но зеленого домика с дверным проемом, сколоченным из трех брусьев, не было.

Вы скажете, его снесли – по-быстрому, за одну ночь: вот и разгадка! Но нет, ничего подобного; ведь теперь здание с желобчатыми колоннами, покрашенными поверх штукатурки, и дешевая ювелирная лавка с серебряными брошками (каждую из которых я смог бы детально описать) стояли стена к стене.

Повесть о суше и море

В первой «Книге чудес» рассказывается о том, как капитан Шард со злодейского корабля «Стреляный воробей», разграбив приморский город Бомбашарну, удалился от дел; и, предоставив пиратствовать молодежи, при полном одобрении Северной и Южной Атлантики, поселился с полоненной королевой на своем плавучем острове.

Порою ему, конечно, случалось тряхнуть стариной и потопить корабль-другой, но он уже не кружил вдоль торговых путей; и боязливые купцы высматривали на горизонте иные паруса.

Отнюдь не старость сподвигла Шарда оставить свою романтичную профессию и не предосудительность ее традиций, не огнестрельная рана и не выпивка; но лишь жестокая необходимость и обстоятельства неодолимой силы. Пять флотилий гнались за ним по пятам. А теперь я расскажу о том, как в один прекрасный день Шард ускользнул от них в Средиземном море, как он сражался с арабами, как на двадцати трех градусах северной широты и четырех градусах восточной долготы в первый и последний раз прогремел бортовой залп корабельных пушек, и о многом другом, о чем адмиралтейства ведать не ведают.