Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 64)

Долго глядели они на юг; солнце село за дальними деревьями, светлячки зажгли свои фонарики, и вдохновение покинуло Арлеона и отлетело от него навсегда – вероятно, услаждать грезы мужей помоложе.

И молвил Арлеон:

– Мой король, я больше не знаю пути к Каркассону.

И улыбнулся Каморак, как улыбаются старики, у которых мало повода для радости, и ответствовал:

– Годы проносятся мимо нас, точно гигантские птицы, коих Рок, и Судьба, и замыслы Господни вспугнули с какого-нибудь древнего серого болота. И похоже, что противу них не выстоять ни одному воину, и Судьба одолела нас, и поход наш потерпел неудачу.

И оба надолго умолкли.

А потом обнажили они мечи и плечом к плечу углубились в лес – по-прежнему в поисках Каркассона.

Думается мне, ушли они недалеко, ведь таились в том лесу погибельные топи, и мрак, что не рассеивался на исходе ночи, и жуткие твари, привычные к тамошним тропам. Ни в легендах, ни в стихах, ни в песнях народа полей не говорится, что кому-то удалось-таки добраться до Каркассона.

В Заккарате

И рек царь в священном Заккарате:

– Пусть придут и прорицают пред нами пророки наши.

Издалека виден был священный дворец – словно светозарный драгоценный камень на равнине, чудо в глазах кочевников.

И восседал там царь со всеми своими управителями и меньшими царями, своими вассалами и всеми своими царицами в драгоценном убранстве. Кто сумел бы поведать о пышной роскоши того зала – о тысяче огней и об ответных отсветах изумрудов, о грозной красе этого сонма цариц, о сиянии и блеске самоцветных уборов, обременивших их гордые шеи?

Было там ожерелье из бледно-розовых жемчужин такой тонкой работы, что не вообразить и в грезах. Кто сумел бы поведать об аметистовых канделябрах, в коих горели пропитанные редкими бириньянскими маслами факелы, разливая благоухание блифании?[16]

Достаточно сказать, что, когда занялась заря, в сравнении с дворцом показалась она такой тусклой, и невзрачной, и лишенной всего своего великолепия, что поспешила поскорее укрыться за грядой облаков.

– Пусть придут и прорицают пророки наши, – повелел царь.

И прошли глашатаи сквозь ряды облаченных в шелк царских воинов, что возлежали на бархатных плащах, умащенные маслами и благовониями: опахала рабов овевали их отрадной прохладой; и даже метательные копья инкрустированы были драгоценными каменьями; сквозь ряды воинов глашатаи танцующей походкой прошли к пророкам в бурых и черных одеждах, вывели одного и поставили перед царем. Оглядел его царь и приказал:

– Прорицай нам.

И вскинул пророк голову, так что из-под бурого плаща выбилась борода, и опахала рабов, овевавшие воинов, чуть взъерошили ее кончик. И обратился он к царю, и рек:

– Горе тебе, царь, и горе Заккарату. Горе тебе и женам твоим, ибо грядет твоя погибель: страшна твоя участь! Боги в небесах уже сторонятся твоего бога: ведают они его судьбу и что ему предначертано; он же провидит впереди забвение словно туман. Ты навлек на себя ненависть горцев. Повсюду вдоль Друмских хребтов ненавидят тебя. Поелику погряз ты в грехе и пороке, обрушатся на тебя зеедиане: так солнце по весне низвергает с высот снежную лавину. Ворвутся враги твои в Заккарат, как лавина – в долинные селения.

Захихикали и зашептались царицы, но возвысил пророк голос и вещал дальше:

– Горе этим стенам и горе резным изображениям на стенах. Охотник опознает стоянки кочевников по кострищам, чернеющим на равнине, но не сыскать ему места, где стоял некогда Заккарат.

И смолк пророк; двое-трое возлежащих воинов повернули головы и скользнули по нему взглядом. Высоко под сводом меж кедровых балок еще гудело эхо его голоса.

– Ну разве он не великолепен? – промолвил царь.

И многие из собравшихся застучали ладонями по отполированному полу, словно бы аплодируя. Тогда отвели пророка обратно на его место в дальнем конце великолепного зала, и музыканты заиграли на причудливых изогнутых рогах, а позади них, спрятанные в нише, рокотали барабаны. Музыканты сидели на полу, скрестив ноги, в ярком свете факелов и что есть мочи трубили в гигантские рога, но, когда во тьме барабаны зарокотали громче, музыканты поднялись и неспешно переместились поближе к царю. Все громче и громче грохотали во тьме барабаны, все ближе и ближе пододвигались играющие на рогах музыканты, чтобы не заглушили их мелодию барабанные раскаты, прежде чем достигнет она царского слуха.

То-то дивное было зрелище, когда приблизились вплотную к царю громогласные рога, а барабаны во тьме зарокотали, точно гром Господень; царицы кивали головами в такт музыке, а диадемы их вспыхивали, точно падающие звезды, заполонившие небосвод; воины приподняли головы – и дрогнули и затрепетали перья золотых птиц, коих подстерегают охотники у Лиддийских озер и за всю свою жизнь добывают не больше шести – на султаны для воинов, пирующих в Заккарате. И вот громко вскричал царь, и запели воины – в ту пору почти вспомнили они древние битвенные песни. А пока пели они, барабаны постепенно стихали, а музыканты пятились к выходу; барабанный рокот звучал все слабее, пока уходили они, и смолк совсем, и не трубили более фантастические рога. Снова застучали собравшиеся ладонями по полу. А после того царицы воззвали к царю, прося послать за еще каким-нибудь пророком. И привели глашатаи певца – юношу с арфой, – и поставили его пред царем. И ударил арфист по струнам, и в наступившей тишине спел о царском беззаконии. И предрек он, что придут с войной зеедиане, и падет Заккарат, и поглотит его забвение, и пустыня возьмет свое, и там, где были некогда дворцовые сады и террасы, станут играть львята.

– О чем это он поет? – спрашивала одна царица другую.

– Он поет о Заккарате, вечном и несокрушимом.

И смолк певец, и собравшиеся равнодушно похлопали ладонями по полу; и царь кивком дал ему знак удалиться.

Когда же все пророки изрекли свои пророчества и все певцы спели свои песни, поднялись царевы приближенные и разошлись по покоям, предоставив пиршественную залу тусклой, сиротливой заре. Львиноголовые боги, барельефами выступающие из стен, остались одни; немо застыли они, скрестив на груди каменные руки. Тени скользили по их лицам, словно прихотливые мысли: мерцали факелы, через поля шествовала унылая заря, и канделябры заиграли иными красками.

Когда же уснул последний лютнист, запели птицы.

Вовеки не бывало на свете большего великолепия и более прославленного чертога. Когда же царицы в сияющих диадемах прошествовали сквозь занавешенный дверной проем, казалось, будто звезды стронулись со своих мест и толпой удалились на запад с восходом солнца.

На днях нашел я в песке камешек в три дюйма длиной и в дюйм шириной, который, вне всякого сомнения, некогда был частью Заккарата. Если не ошибаюсь, до сих пор обнаружены были только три таких обломка; этот – четвертый.

Поле

Когда в Лондоне опадает весенний цвет, и приходит лето, и зреет, и увядает (в городах это происходит рано), а ты все еще томишься в городе, тогда рано или поздно сельская Англия поднимает свою венчанную цветами голову и призывает тебя – настойчиво, звонко и властно, и вздымаются холмы гряда за грядой, в сумерках подобные небесным хорам, что стройными рядами поспешают отозвать пьяницу из игорного ада. Никакой уличный грохот не в силах заглушить этого зова, никакие лондонские соблазны не ослабят его силы. Чуть его заслышишь, и прости-прощай, фантазия, – она уже сбежала навсегда к какому-нибудь цветному камешку, поблескивающему в бурливом ручье, и все, что в силах предложить Лондон, выметено из мыслей, и повержен внезапно Голиаф-мегаполис.

Зов летит издалека, за много лиг и за много лет, ибо призывающие холмы – это холмы минувшего, и голоса их – это голоса далекого прошлого, когда эльфийские короли еще трубили в рога.

Я вижу их ясно, словно наяву, эти холмы моего детства (ибо они-то меня и призывают): лики их запрокинуты вверх, к фиолетовым сумеркам, и смутные, полупрозрачные фигурки фейри выглядывают из-под папоротников – посмотреть, не настал ли вечер. Я не вижу на величавых вершинах никаких завидных особняков и вдвойне завидных резиденций, понастроенных за последнее время для джентльменов, которые не прочь сменить клиентов на арендаторов.

Заслышав зов холмов, я обычно садился на велосипед и катил к ним по дороге. Если ехать на поезде, то не прочувствуешь постепенного приближения, не отбросишь прочь Лондон, точно давний прощенный грех, не минуешь по пути маленькие деревеньки, которые, вероятно, полнятся слухами о холмах; и, гадая, остались ли холмы прежними, не приблизишься наконец к кромке их широко раскинутых плащей и к их подножьям и не увидишь вдалеке их священных приветных ликов. Из окна поезда холмы открываются внезапно: вынырнешь из-за поворота – и вот они все, залитые солнцем.

Легко могу себе представить, как путник выходит из каких-нибудь непролазных тропических джунглей: дикое зверье встречается все реже, мрак расступается, ужас постепенно рассеивается. Однако ж, по мере того как подъезжаешь к лондонским окраинам и все ближе благое влияние холмов, дома становятся все безобразнее, улицы – гаже, мрак сгущается, обнажаются заблуждения цивилизации, и с презрением взирают на них поля.

Когда же уродство достигает своего апогея, в беспросветном убожестве городских задворок, где так и представляешь себе, как строитель говорит: «На сем я закончил. Возблагодарим же Сатану», – обнаруживается мостик из желтого кирпича: пройдешь по нему, словно бы сквозь ворота филигранного серебра, открывающиеся в волшебную страну, – и окажешься за городом.