Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 134)

Тролли почти добрались до сумеречной границы, физиономии их уже сморщились в предвкушении того, как посмеются они над повадками людей; маленьким тщеславным созданиям не терпелось оказаться за пределами сумерек, что пролегли между Эльфландией и землей. Но теперь они более не скакали вперед, а скользили кругами и хитрыми спиралями, увлеченные танцем, что напоминал танец комаров летним вечером над ведомыми нам полями. Степенные легендарные чудища в глубинах папоротникового леса исполняли менуэты, сотворенные ведьмами из собственных причуд и смеха на заре времен, давным-давно, в дни их юности, еще до того, как в мир пришли города. Лесные деревья с трудом вытянули из почвы окостеневшие корни, неуклюже покачались на них и затанцевали, словно бы приподнявшись на чудовищных когтях, и жуки заплясали на огромных трепещущих листьях. В заколдованном плену непроглядного мрака бесконечных пещер невиданные существа пробудились от векового сна и закружились в танце на сыром камне.

А подле короля-чародея стояла, слегка покачиваясь в лад мелодии, что закружила в танце всех волшебных созданий, принцесса Лиразель, и на лице ее играл легкий отблеск, рожденный от скрытой улыбки; ибо втайне она всегда улыбалась могуществу своей великой красоты. И вдруг король-эльф воздел одну руку еще выше и задержал ее – и по его воле все танцующие в Эльфландии замерли неподвижно, и всех волшебных созданий внезапно сковало благоговение. И вот над Эльфландией разлилась мелодия, сотканная из нот, что королю принесли блуждающие порывы вдохновения – те, что поют, проносясь сквозь прозрачную голубизну за пределами наших земных берегов: и вся земля потонула в магии этой неслыханной музыки. Дикие твари, о которых Земля догадывается, и существа, сокрытые даже от взора преданий, не могли не запеть древние, как век, песни, что давно изгладились было из их памяти. Легендарные создания воздуха спустились вниз от головокружительных высот на дивный зов. Неведомые, немыслимые чувства растревожили спокойствие Эльфландии. Поток музыки дивными волнами бился о склоны торжественных синих эльфийских гор, пока в пропастях скал не отозвалось странное, похожее на звон бронзы эхо. На Земле не слышали ни эха, ни музыки: ни одна нота не проникла за узкую границу сумерек, ни звука, ни шепота. Повсюду вокруг напевы набирали высоту, подобно редкостным, невиданным мотылькам, проносились через все Небесные Угодья от края до края и, словно неуловимые воспоминания, овевали блаженные души; и музыку эту услышали ангелы, но ангелам запрещено было завидовать ей. И хотя напев не достиг Земли, и хотя полям нашим никогда не доводилось внимать музыке Эльфландии, однако, как и в любую эпоху (дабы отчаяние не овладело народами Земли), жили и тогда те, что слагают песни для нужд скорби и радости. Даже до них ни шепота не донеслось из Эльфландии через границу сумерек, что убивает все звуки, однако в помыслах своих ощутили они танец волшебных нот, и записали эти ноты, и земные инструменты сыграли их; только тогда, и не раньше, услышали мы музыку Эльфландии.

Некоторое время по воле короля-эльфа все покорные ему создания, все их желания и удивленные домыслы, страхи и мечты сонно покачивались на волнах музыки, сотканной не из земных звуков, но скорее из того зыбкого вещества, в котором плавают планеты и много чего другого, о чем ведает только магия. И вот, в то время как вся Эльфландия впивала музыку так, как наша Земля впивает ласковые дожди, король снова оборотился к дочери, и глаза его говорили: «Есть ли на свете земля прекраснее нашей?» Принцесса повернулась к отцу, чтобы заверить его: «Здесь дом мой навеки». Губы ее приоткрылись, дабы произнести эти слова, в синеве ее эльфийских глаз светилась любовь; она уже протянула к отцу точеные руки; как вдруг отец и дочь услышали звук рога – словно усталый охотник трубил из последних сил у границы Земли.

Глава XXVI. Охотничий рог Алверика

На север от пустынных земель продолжал свой безнадежный путь Алверик на протяжении долгих изнуряющих лет, и подхваченные ветром обрывки его серого и мрачного шатра добавляли уныния к холодным вечерам в тех краях. Когда в домах зажигались свечи и скирды сена выделялись на фоне бледно-зеленого неба темными силуэтами, обитатели одиноких хуторов слышали порою стук колотушек Нива и Зенда: в вечернем безмолвии отчетливо доносился он от той земли, по которой не ступал никто другой. Дети селян, высматривая в створчатые окна звезду, замечали, наверное, нездешний серый силуэт шатра, что взмахивал лохмотьями над самыми дальними изгородями, где мгновением раньше царили только серые сумерки. На следующее утро народ гадал и недоумевал, дети радовались и пугались, а взрослые рассказывали им предания; кое-кто украдкой разведывал окраинные пределы людских полей, боязливо заглядывая сквозь нечетко очерченные зеленые бреши в последней из изгородей (хотя обращать взгляды на восток было запрещено); так рождались слухи и неясные ожидания; и все это сливалось воедино силою изумления, что является с Востока; и переходило в легенды, что жили еще много лет после этого утра; но Алверик и шатер его исчезали, словно их и не было.

Так сменялись дни и времена года, а отряд все скитался в глуши: одинокий, утративший любимую странник, зачарованный луною подросток и безумец, и старый серый шатер с длинным изогнутым шестом. Им стали известны все звезды, и знакомы все четыре ветра, и дождь, и туман, и град, но желтые, приветливые огоньки окон, зазывающие ночами в тепло и уют, встречали они только для того, чтобы сказать им «прощай». Едва загорался первый рассветный луч, едва веяло утренней прохладой, Алверик пробуждался от беспокойных снов; с ликующим воплем подскакивал Нив, и отправлялись они в путь, продолжая безумный крестовый поход еще до того, как на притихших, смутно различимых коньках крыш появлялись первые признаки пробуждения. И каждое утро Нив предсказывал, что они непременно отыщут Эльфландию; так тянулись дни и года.

Тиль давно их покинул; Тиль, что пламенной песней пророчил друзьям победу; Тиль, чье вдохновение подбадривало Алверика в самые холодные ночи и помогало преодолеть самые каменистые тропы: однажды вечером Тиль вдруг запел о девичьих кудрях – Тиль, кому подобало бы возглавить поход. А потом в один прекрасный день, в сумерках, когда пел черный дрозд и боярышник стоял в цвету на целые мили, он свернул к домам людей, и женился, и более никогда не имел дела с отрядами скитальцев.

Лошади пали; Нив и Зенд тащили все пожитки на шесте. Миновало много лет. Однажды осенним утром Алверик покинул лагерь и отправился к домам людей. Нив и Зенд переглянулись. Для чего Алверику понадобилось разузнавать дорогу у других? Ибо каким-то непостижимым образом замутненный рассудок этих помешанных постиг цель Алверика скорее, нежели сумела бы интуиция людей здравых. Разве, чтобы направить путь его, недостаточно пророчеств Нива и того, в чем клятвенно заверила Зенда полная луна?

Алверик явился к домам людей; и из тех, кого расспрашивал он, очень немногие соглашались вести речи о том, что находится на востоке, а ежели заговаривал гость о землях, через которые проехал за много лет, к нему прислушивались столь же мало, как если бы Алверик сообщал, будто доводилось ему раскидывать свой шатер на разноцветных слоях воздуха, что мерцают, дрожат и темнеют у горизонта на закате. А те немногие, что отвечали Алверику, говорили одно: только магам сие ведомо.

Узнав об этом, Алверик покинул поля и изгороди и вернулся к старому серому шатру, в те края, к которым никто не обращался даже в помыслах. Нив и Зенд сидели у шатра в молчании, искоса поглядывая на предводителя, ибо видели они: Алверик не доверяет безумию и истинам, подсказанным луной. И на следующий день, когда в утренней прохладе скитальцы снялись с лагеря, Нив повел отряд, не огласив воздух ликующим криком.

И снова потянулись дни невероятного их путешествия, но не так уж много прошло недель, когда в одно прекрасное утро на краю возделанных полей повстречался Алверику некто, чья высокая и узкая коническая шляпа и загадочный вид явственно выдавали в нем колдуна; он наполнял ведро у колодца.

– О господин мой, чье искусство вселяет в смертных страх, – молвил Алверик, – есть у меня вопрос касательно будущего, и хотел бы я его задать.

Колдун отвернулся от ведра и окинул Алверика недоверчивым взглядом, ибо оборванный вид странника никак не наводил на мысль о щедром вознаграждении, причитающемся тому, кто по праву вопрошает грядущее. И назвал колдун точную сумму щедрого вознаграждения. И в кошельке Алверика оказалось достаточно, чтобы развеять сомнения колдуна. Потому кудесник указал туда, где над миртовыми кущами поднималась вершина его башни, и велел Алверику прийти к его дверям, когда засияет вечерняя звезда; и в этот благоприятный час он откроет перед гостем будущее.

И снова отлично поняли Нив и Зенд, что предводитель их доверился грезам и тайнам, порожденным не безумием и не луною. И покинул спутников Алверик; а помешанные остались сидеть неподвижно, не говоря ни слова, однако в помыслах их бушевали яростные видения.

Сквозь матовый воздух, поджидающий вечернюю звезду, Алверик прошел через возделанные людьми поля и приблизился к почерневшей дубовой двери башни мага; с каждым порывом ветра о дверь колотились миртовые ветви. Юный ученик чародея отворил гостю и по ветхим деревянным ступеням, крысам знакомым лучше, чем людям, провел Алверика в верхние покои колдуна.