Лорд Дансени – Время и боги. Дочь короля Эльфландии (страница 103)

Как прошел обед и кто был на него приглашен, я не знаю: тут рассказчик вдруг заговорил очень быстро и сбивчиво и перешел прямо к делу – так плывущая по реке ветка внезапно ускоряется, приближаясь к водопаду. Обед был подан; гостей обнесли портвейном; два десятка гостей закурили, двое официантов ждали на подхвате, а сам он, сперва внимательно перечитав лучший из анекдотов, рассказал его всему собранию. Все засмеялись. Кто-то случайно вдохнул сигарный дым и закашлялся, двое официантов тоже услышали и прыснули в кулак, еще один из присутствующих, с репутацией записного остряка, явно попытался сдержаться и изобразить равнодушие, но вены его опасно набухли, и в конце концов и он тоже расхохотался в голос. Анекдот имел успех; мой приятель заулыбался этой мысли; ему захотелось сказать соседу справа, что это, мол, сущие пустяки, ничего особенного, но смех не стихал – и даже официанты никак не могли успокоиться. Мой приятель все ждал и ждал, дивясь про себя; громкий хохот не умолкал, да что там! – набирал силу; а официанты хохотали едва ли не громче всех прочих. Прошло три или четыре минуты, когда в голову его закралась страшная мысль: да это же наигранный смех! И что только на него нашло – зачем он рассказал такой дурацкий анекдот? Внезапно ему открылась вся абсурдность этой шутки; чем больше он об этом думал, видя, как смеются над ним гости и даже официанты, тем больше понимал, что никогда уже не поднимет головы в обществе собратьев-коммивояжеров. А гости хохотали во все горло и прямо-таки захлебывались смехом. Мой приятель ужасно разозлился. И это называется друзья, досадовал он; неужто нельзя закрыть глаза на глупый анекдот? В конце концов, он же их обедом угощает! Тут он понял, что друзей у него просто нет: гнев его разом утих, он почувствовал себя глубоко несчастным, потихоньку встал из-за стола, выскользнул из комнаты и сбежал из клуба домой. На следующее утро бедняга едва набрался смелости заглянуть в газеты, но даже беглого взгляда хватило: в тот день сенсационные заголовки, набранные самым крупным шрифтом, так и бросались в глаза: «Двадцать два покойника в клубе».

Да, теперь мой приятель все понял: смех так и не прекратился, у кого-то, вероятно, лопнул кровеносный сосуд; кто-то задохнулся, кого-то затошнило, кому-то, вероятно, повезло скончаться от сердечного приступа, а ведь все эти люди были его друзьями, в конце-то концов; но не спасся никто, даже официанты. А все этот адский анекдот!

Мой приятель быстро пораскинул мозгами – он помнит с кошмарной ясностью, как доехал до вокзала Виктория, как пересел на поезд до Дувра, согласованный с пароходным расписанием, как переодетым поднялся на борт; а на борту к нему подошли двое констеблей, приятно, просто-таки умильно улыбаясь, и изъявили желание задать вопрос-другой мистеру Уоткину-Джонсу. Именно так его и звали.

В вагоне третьего класса, в наручниках, вымученно поддерживая разговор, но все больше помалкивая, мой приятель в сопровождении двух полицейских вернулся на вокзал Виктория – дабы предстать перед магистратским судом на Боу-стрит по обвинению в убийстве.

На суде его защищал молодой, весьма талантливый адвокат, который уже успел побывать членом кабинета министров, упрочив тем самым свою профессиональную репутацию. Защиту он выстроил превосходно. Не будет преувеличением сказать, что защитительная речь наглядно доказала: задать обед для двадцати гостей и, не сказав ни слова, скрыться после того, как все умерли, включая официантов, – поступок самый что ни на есть обычный, более того – совершенно естественный и даже похвальный. Именно такое впечатление создалось у присяжных. Мистер Уоткин-Джонс уже почти поверил, что выйдет на свободу, обогатившись всеми преимуществами пережитого ужасного опыта и с двумя анекдотами в запасе. Но юристы все еще экспериментируют с новым законом, позволяющим самому обвиняемому давать показания. Не воспользоваться этим законом они никак не могут, а то как бы кто не подумал, будто они об этом новшестве не знают, ведь юрист, который не в курсе недавно вышедших законов, очень скоро прослывет отставшим от жизни и лишится изрядной доли доходов – до 50 000 фунтов в год. Посему, хоть закон этот неизменно приводит подсудимого прямиком на виселицу, судейские им ни за что не пренебрегут.

Так мистер Уоткин-Джонс оказался на свидетельской скамье. Он говорил правду и ничего, кроме правды, – и после пылкой и вдохновенной речи защиты выглядел он довольно жалко. Внимая адвокату, рыдали все – и мужчины и женщины. А вот слушая Уоткина-Джонса, не проронили и слезинки. Кто-то даже захихикал. Никому уже не казалось, что бросить своих гостей мертвыми и бежать из страны – это естественно и похвально. Если такие дела творятся, то где правосудие? – вопрошали все. Когда же подсудимый договорил, судья благодушно поинтересовался, нельзя ли и его тоже заставить умереть со смеху. Что это был за анекдот-то? Ведь в таком серьезном месте, как зал суда, фатальных последствий можно не страшиться. Обвиняемый нерешительно вытащил из кармана три бумажных листка и только сейчас заметил, что один из них – тот, на котором был записан первый, самый лучший анекдот, – стал абсолютно чистым. Однако ж анекдот он помнил – помнил слишком хорошо. И по памяти рассказал его перед всем собранием.

«Заходит один ирландец в паб. Хозяин останавливает его в дверях: „Прошу прощения, но мы закрыты: откроемся через час“. – „Так меня растак, я подожду“, – говорит ирландец. „Пожалуйста, – соглашается хозяин. – Тогда, может, пока выпьете чего-нибудь, чтобы не заскучать?“»

Ни одному анекдоту повторение на пользу не идет; но Уоткин-Джонс не был готов к гробовому молчанию, с которым был встречен этот; никто даже не улыбнулся – а ведь эта самая шутка убила двадцать два человека. Несмешной оказался анекдот, адски несмешной; адвокат защиты хмурился, а судебный пристав рылся в портфеле – судье срочно что-то понадобилось. В этот самый момент подсудимому откуда-то издалека, словно бы помимо его воли, пришла на ум старая сомнительная пословица, и засияла перед его внутренним взором, и упрямо не гасла: «Семь бед – один ответ». Присяжные уже собирались удалиться на совещание.

– У меня тут еще один анекдот есть, – заявил Уоткин-Джонс и тотчас же зачитал его со второго листка бумаги.

И с любопытством уставился на листок – посмотреть, исчезнет ли текст, ведь люди, оказавшиеся в отчаянном положении, зачастую пытаются отвлечься на какой-нибудь пустяк. И точно – слова почти сразу же растаяли, словно их стерла незримая рука; перед ним лежал чистый лист, в точности такой же, как и первый. На сей раз рассмеялись все – судья, присяжные, обвинитель, зрители и даже мрачные охранники, приставленные к подсудимому с обеих сторон. Анекдот сработал – никакой ошибки быть не могло.

Мой приятель не стал ждать, чем все закончится, – он вышел из зала суда, не поднимая глаз и не в силах взглянуть ни направо, ни налево. С тех пор он странствует от места к месту, избегая портов и скрываясь в безлюдной глуши. Вот уже два года скитается он по дорогам Хайленда, один, без друзей; частенько голодает, нигде не задерживается подолгу; сиротлив и неприкаян, он бредет куда глаза глядят вместе со своим смертоносным анекдотом в кармане.

Иногда, гоним холодом и голодом, он ненадолго заглядывает в придорожные таверны, где вечерами завсегдатаи перебрасываются шутками и подначивают и его рассказать что-нибудь забавное, но бедолага уныло молчит, чтобы его единственное оружие не вырвалось на свободу и последняя шутка не посеяла скорбь в десятках домов. Борода его отросла и поседела, в волосы набились мох и травинки, так что теперь, сдается мне, даже полиция не узнала бы в нем того щеголя-коммивояжера, который продавал «Бритонский словарь электричества» в совсем иных краях.

Исповедь подошла к концу. Мой приятель умолк, но вот губы его дрогнули, словно он уже собирался что-то прибавить: сдается мне, он намеревался рассказать свой убийственный анекдот прямо там, на хайлендской дороге, и пойти себе дальше с тремя чистыми листками бумаги, может статься, прямиком в тюремную камеру, присовокупив к списку своих преступлений еще одно убийство, зато наконец-то сделавшись совершенно безвредным для окружающих. Я обратился в бегство – а он, согбен и несчастен, остался стоять в сумерках один-одинешенек: я слышал, как за моей спиной он что-то печально бормочет про себя – возможно, в очередной раз повторяя свой последний адский анекдот.

Конец

Дочь короля Эльфландии

Посвящается леди Дансейни

Предисловие

Надеюсь, намек на неведомые земли, что, возможно, и содержится в заглавии, не отпугнет читателей от этой книги; ибо, хотя отдельные главы и впрямь повествуют об Эльфландии, в остальных говорится не более чем об обличии ведомых нам полей, и о привычных английских лесах, и о самой обыкновенной деревне и долине, находящихся не меньше чем в двадцати, а то и в двадцати пяти милях от границ Эльфландии.

Глава I. Что постановил Парламент Эрла

В рыжих кожаных куртках до колен, люди Эрла предстали пред своим лордом, величавым седовласым старцем, в его просторном зале, отделанном в алых тонах. Откинувшись в резном кресле, правитель выслушал их глашатая.