Лорд Дансени – Тени старинных замков (страница 53)
Дверь отворилась, и опять пришла Аля. С ней вошел наш доктор. Я присел, чтобы меня видно не было. У Али глаза красные, и она говорит:
— Федор Иванович, неужели она уж в память не придет?
«Боже, — думаю, — кто же это у нас так болен?»
Федор Иванович покачал головой:
— Я жду с часа на час брата и папу, застанут ли они ее в живых?
— О да! Она еще проживет.
Аля горько заплакала и села в кресло. Доктор стал утешать ее.
«Вот поганый сон», — думаю себе, — а сам плачу, да ведь как плачу!..
— Пойдем, — сказал мне мой спутник, но я только руками замахал. Доктор и сестра пошли в столовую, а я, весь в слезах, сказал:
— Ради Бога, будьте осторожны и не попадайтесь им на глаза! Неужели моя дорогая бабуся так больна? Пройду-ка я к ней… Но вдруг я ее испугаю? Пойти, что ли?
— Как хочешь.
Вот я на цыпочках вошел в ее комнату. Она была полутемна и разгорожена ширмой. Я тихонько заглянул за ширму и обомлел. Бабусю узнать нельзя было. Лежит она, как покойница, глаза ввалились, такая худая и тяжело дышит. Но вдруг она открыла глаза да как крикнет:
— Коля, Коля мой, ты пришел за мной!
Я бросился к ней на грудь и обнял ее. Что дальше было, ничего ровно не помню.
Я был как без сознания. Долго ли все это длилось, я, конечно, не знаю. И приходил-то я в себя как-то не вдруг, а медлительно и постепенно. Сначала, когда я приходил в себя, я глаз не открывал. Мне не хотелось ни о чем думать и ничего вспоминать. Я вообразил себе, что вот теперь я наконец проснулся.
Когда я открыл глаза, оглянулся и увидел, что я где-то на поле или на полянке. Где-то на горизонте виднелись кусты. Надо мной ярко светило солнце, и я себя чувствовал бодро и весело. Я не старался припоминать своего сна и даже не старался объяснить себе, почему я проснулся не в вагоне, а в этом месте. Мне было страшно, и я не рисковал и припоминать все это.
Я поднялся на ноги и пошел быстро. «Дойду до селения, — думаю себе, — расспрошу, где я и куда мне надо идти».
Мне было так легко, весело, бодро, опять хотелось лететь. Но я гнал эту мысль от себя и старался твердо ступать, чтобы как-нибудь не оторваться от земли. Но странно, у меня было какое-то затаенное и пренеприятное чувство. Сперва я не понимал его, но скоро догадался: это был страх. Я боялся увидеть своего спутника. Да, именно этого я боялся.
Скоро я увидел селение. На горе стояла церковь, а внизу ютились домики. Чем ближе я подходил к ним, тем более страх усиливался. Я почувствовал такую тяжесть на душе, что сел на землю, закрыл глаза и робко стал себя проверять, сплю ли я или нет. Все говорило мне за то, что я уже проснулся, что я жив и здоров. Я радостно открыл глаза, и, представьте мой ужас, он, мой спутник, опять стоял передо мной…
— Господи! — воскликнул я. — Это опять вы, и, следовательно, опять я сплю…
Да, это была очень тяжелая минута. Ярко воскресло опять в моем мозгу все: крушение, и моя могила, и смерть бабушки. В отчаянии я воскликнул:
— Я хочу туда, к людям, я хочу к родным, к бабушке, я больше не могу выносить… Нет моих сил!..
Но он все молчал. Тогда я рванулся вперед, а он за мной. Я поднялся на воздух и помчался опять. «Но когда же я проснусь? — думалось мне, и в сердце моем поднялась целая буря. — Что из того выйдет, если я пойду к людям? Раз он около меня — все будет не действительность, а лишь один сон». И я решил лететь без конца, не разговаривать, не думать, но, как бешеный, лететь. И я действительно мчался.
Сколько проходило картин — городов, полей, лесов, гор, морей, океанов, — я ничего не знаю, ничто уже меня больше не восхищало и ни до чего мне дела не было. Я чувствовал, что он летит за мной, а следовательно, я должен лететь без конца, все дальше и дальше.
Когда мне надоели все эти виды земли, я поднимался высоко, за пределы зрения, и я уже земли не видал. Я прорезывал облака, тучи, и затем я опускался ниже, но не останавливался ни на одно мгновение.
Сколько раз ночь сменялась днем и обратно. Сколько раз я видел зиму и затем картины сменялись и я видел тропические растения — я не знаю. Я не помню даже, чтоб менял когда-нибудь направление, — я летел все прямо. Конечно, я уже давно потерял счет времени, значит, для меня было все безразлично и мне было все равно — день, ночь, страны и все виды, — я чувствовал только одно — что он позади меня, а пока он за мной — это сон. Если же это сон, то надо еще лететь.
Согласитесь, что положение мое было отвратительное и невыносимо тяжелое.
Когда я однажды так мчался, вдруг передо мной встало как будто светлое облако. Но странно, это облако было блестящее и решительно не походило на обыкновенные облака. Я пробовал его обойти, но, куда ни поворачивал, оно всегда стояло передо мной. Я не понимал, что это значит. Спросить у своего спутника я не хотел. Меня раздражало, что оно мешало мне мчаться. Но вдруг я почувствовал как бы притяжение земли и стал быстро опускаться. Облако тоже опускалось передо мной. Я стал на землю. В первую минуту мне показалось, что облако окутало меня и скоро стало расходиться, потом как будто собираться в одно место. Делался облик какой-то фигуры.
Я был поражен. Страху у меня не было, одно лишь удивление.
В этой фигуре я увидел прекрасного юношу в белом одеянии, чрезвычайно красивого собой, с большими кроткими глазами, в которых было столько любви и участия! Я повернулся, увидел своего спутника и спросил его:
— Как это и что все это обозначает?
Этот чудный юноша положил мне руку на плечо. Я взглянул на него — он чрезвычайно приветливо улыбнулся. Не знаю, что сделалось со мною. Я опустился к его ногам и взмолился:
— О, если ты имеешь власть, — разбуди, разбуди меня!
— Да, — сказал он мне, — я пришел тебя разбудить! Проснись для новой жизни, проснись, чтобы не засыпать! Вся жизнь на земле есть как бы один сплошной сон, и ты по своему желанию еще продлил этот сон. Ты не хотел оторваться от своего сна, ты как ребенок, которого будят утром и который уже не спит, но старается грезить; так и ты. Проснись и оглянись: твой сон прошел, и это настала действительность!
— Но кто ты, кто ты?
— Я тот, кто охранял всегда твой сон. Я твой первый друг и покровитель.
Знаете, я не умею высказать всех своих чувств, которые наполнили меня, но скажу одно: я все еще как бы не верил, что я умер.
— Но моя бабушка? — спросил я.
— Она теперь только что проснулась для другой жизни и уже ждет тебя. Вот твой спутник, пусть он припомнит вместе с тобой весь твой сон, и тогда я приду за тобой! Каждый человек, когда просыпается, обязан вспомнить, если возможно, весь свой сон и все, что Господь посылает в нем для его предупреждения, для его одобрения, для его исправления. Вот и ты сделай то же.
И он исчез.
Я был как очарованный, Много прошло мыслей в моей голове, много чувств поднялось в моем сердце. Я обернулся к моему спутнику, взглянул на него и упал в его объятия.
Дальше рассказывать нечего. Все окончилось очень скоро. Я бодро все прошел и сделал все, что было нужно.
Я старался скорее во всем разобраться и, когда все кончил, спросил:
— Сколько времени я спал?
Он мне на это сказал:
— Спал двадцать лет и просыпался тоже двадцать лет.
— Так мне уже сорок, — очень удивило меня все это.
На этом я кончу свой рассказ.
Мои родные очень далеки от спиритизма. Но если бы они прочитали, то, я думаю, вреда это им не принесло бы. Фамилии своей я, кажется, не назвал, хотя и против этого я ничего не имею. Отец мой уже умер, значит, это его не касается, а все остальное — это мое личное дело.
Не знаю, принес ли спиритизм пользу, но, — во всяком случае, полезно было бы знать каждому, что загробный мир существует. Я уверен, что мало из вас кто верит в нашу жизнь в том виде, в каком она действительно существует, потому что из вас даже верующие имеют каждый свои смутные и ни на чем верном не основанные представления об этой жизни, потому что на нее нет у вас никаких ясных указаний.
Каждая религия обещает жизнь за гробом, но в чем она именно состоит, ни одна не говорит.
Это отчасти хорошо, ибо в вашей жизни существует очень удивительная штука, услышав которую вы ни за что не поверите. Это именно то, что духи, хотя и очень похожи, по существу, на людей, но все-таки они иначе устроены, чем люди в телах. Все вы, люди, когда слышите что-нибудь, то слышите все одинаково, или когда смотрите на что-нибудь, то видите все одно и то же. А мы, духи, нет. Смотря на что-нибудь, я вижу одно, а другой дух этого не видит, а видит совершенно другое. Я слышу одно, а другой — другое. У нас все зависит от нашего представления, от нашего воображения, от нашего развития и совершенства. Сущность, конечно, одна и та же, но столько оттенков этой самой сущности, столько для вас неуловимых тонов, сколько разных пониманий, или, лучше сказать, их столько, сколько духов. Словом, об одном и том же предмете могут говорить два духа и для каждого из них этот предмет может казаться совершенно разным.
Это происходит оттого, что каждый дух может видеть только то в данном предмете, что, собственно, его интересует, что ему лично от этого предмета нужно или что сам он именно есть, находясь в этих условиях. А как видит другой дух, ему нет возможности знать, и он видит или не видит — безразлично. При этом условии и если вы еще представите себе всю трудность изложения всего этого на вашем человеческом языке, то уже Бог знает какая получается путаница при каждом спиритическом сообщении.