Лорд Дансени – Тени старинных замков (страница 41)

«Я проводила дни мои в молитвах и вследствие продолжительных молений слышала небесные звуки, божественные гармонии; сладостный голос раздавался в ушах моих и обещал мне вечное блаженство, если я сделаюсь монахиней, но я не имела столько духу, чтобы оставить моего отца, семидесятилетнего старца, для которого я была единственным его утешением, итак, я отказывалась вступить в монастырь. Тоща сладостные голоса и божественные гармонии прекратились; я слышала звон цепей, скрежет зубов, пронзительные крики, шум порывистых ветров, как бы во время ужасной грозы, и удары грома, которые заставляли меня наклонять голову и затыкать уши. Новое помешательство овладело умом моим: мне казалось, что весь ад плясал вокруг меня; ужасные, отвратительные привидения подходили ко мне, чтобы схватить меня, увлечь с собой; я с жаром принималась молиться, мой добрый ангел-хранитель снова явился мне и указывал пальцем на монастырь; но мысль о моем престарелом и слабом родителе удерживала меня, и я не осмелилась произнести обета монашества. Раздраженный ангел исчез, и я чувствовала, что помощники сатаны тащили, щипали, терзали меня; я задыхалась от запаха серы, воздуха недоставало мне, головокружение усиливалось. Все тело мое покрывалось зловонным потом; кровь текла из глаз моих; рот мой походил на горящую печь; я не смела проглатывать слюну свою, так она была горька и едка; если я кашляла, то брызги, падая на мое тело, оставляли на нем как бы следы крепкой водки. Я снова стала призывать моего ангела-хранителя. Он опять явился, безмолвный, неподвижный; рука его была простерта к монастырю.

О Боже мой! Как я страдала!.. В течение целого полугода боролась я с этим ужасным кошмаром, который днем мучил меня ежечасно; наконец я не в силах была сопротивляться более и хотела оставить моего бедного отца, чтобы вступить в монастырь, полагая, что на это была воля Божья. Тогда прибыл из армии брат мой; он сжег книги, выгнал из дома людей, которыми была окружена я, и через несколько дней при помощи врача исчезли эти ужасные представления.

Рассудок и здоровье снова возвратились ко мне, я обняла моего брата и теперь могу быть полезна моему престарелому родителю».

Еще и в наши дни есть в деревнях люди, которые верят оборотням, привидениям и демонам, вышедшим из ада; они с величайшим хладнокровием уверяют вас, что во время темной ночи слышали звуки цепей и стук костей; что их преследовали ужасные привидения, страшные чудовища — и все это рассказывают они с таким простодушием, которое не оставляет никакого сомнения в действительности слов их. Часто случается, что люди неблагонамеренные, мошенники и воры наряжаются фантастически, чтобы напугать боязливых людей и удачнее исполнять свои преступные замыслы. В таком случае, разумеется, нет никакого заблуждения чувств; напротив того, оно существует, если химерические явления бывают следствием ужасов.

Следующее заблуждение чувств, которого мы были свидетелями, служит убедительным доказательством суеверных идей, существующих еще в уме нашего простого народа.

Во время моего несколько недель продолжавшегося пребывания у одного из моих друзей, помещика, живущего в имении своем, находящемся в Южной Франции, я часто имел случай разговаривать с крестьянами. Это были добрые люди, которые не имели за собой другой погрешности, кроме чрезмерной бережливости и незнания религиозных вещей, перерождавшегося в суеверие. Мой друг находил удовольствие говорить со мной о моих путешествиях. Все, что ни рассказывал я о своих отдаленных странствованиях, казалось крестьянам очень удивительным. Каждый вечер собирались вокруг меня многочисленные слушатели и, не обращая внимания на мое утомление и на мою память, которая начинала истощаться, просили меня продолжать мои рассказы.

В числе моих слушателей некто Буду был внимательнее и любопытнее всех он обращался ко мне с самыми наивными вопросами, осведомлялся о малейших обстоятельствах, ничего не пропуская без внимания и желая все знать.

Череп этого крестьянина показывал замечательное развитие органов чудесности и говорливости; а потому он недаром слыл в деревне за первого рассказчика и первого говоруна. В одно утро он вошел в сопровождении моего друга в комнату, которую занимал я.

— Милостивый государь, — начал он, — вы, который так много странствовал по свету, разговаривал с дервишами, факирами, марабутами, греческими монахами и магами, читал произведения мудрецов Рима и Древней Греции, должны обладать ключом к магии, гиленософии, чернокнижеству, кабалистике, алхимии, волшебству и ко всем тайным наукам, в которых, должно быть, известно множество секретных и чудесных рецептов, — не можете ли вы оказать мне одну услугу?

— Черт возьми, откуда почерпнул ты все это, любезный Буду? — вскричал я, изумленный такими речами простого крестьянина.

— Я слышал эти слова от одного пустынника, которого очень уважали в нашей стороне и который много лет тому назад выучил меня читать. О! Это был ученый человек! К несчастью для меня, он умер слишком рано, а то Буду был бы таким же ученым, как и он! Так как я остановился на половине дороги, вы же достигли источника науки, будьте так добры, сообщите мне один секрет.

— Что за секрет такой?

— Как я могу выгнать домового из моего хлева?

— Но я прежде желал бы знать, что такое домовой?

— Это злой дух, который бродит по ночам вокруг домов то в виде оборотня, то в виде обезьяны или старухи, ездит верхом на помеле и наводит болезни и порчи на людей и животных. Я сам, как вы меня видите здесь, едва ускользнул от него, однако благодаря частичке мощей Св. Губерта, которую я ношу на шее с самого детства моего, я чувствую себя довольно здоровым; но совсем иное происходит с моей скотиной. Представьте себе, милостивый государь, вот уже три ночи, как этот проклятый дух заводит адскую стукотню в моем хлеве; он садится верхом на моих лошадей, пускается ездить в галоп, хлопает бичом, колет волов, так что с них льется пот, душит баранов, заставляет овец и молодых коз задыхаться он вони, выходящей из его тела, потому что, с вашего позволения будь сказано, этот домовой обладает способностью испускать такие зловонные ветры, что Жако, мой бедный работник, приставленный к хлеву, едва не задохся от них. Вчера мы нашли его пожелтевшего и почти мертвого на сеннике, куда он спрятался было.

— Все это, верно, приснилось тебе во сне, любезный Буду, — прервал я его со смехом.

— О, не смейтесь, милостивый государь, я сам, собственными своими ушами слышал этот ужасный шум; слышала также и бедняжка жена моя, которая, стоя возле меня, так дрожала, что в ней кровь остановилась и дыхание прервалось. Если хотите, я приведу сюда Жако; он расскажет, как прячет голову свою под одеяло, зажмуривает глаза и зажимает уши, чтобы ничего не видеть и не слышать.

— Не было ли у тебя столько любопытства или смелости, чтобы подсмотреть, откуда происходит этот шум?

— Как же, но при моем приближении все вдруг затихло, потому что домовой боится света.

— В таком случае тебе следовало бы оставить в твоем хлеве зажженный фонарь как предохранительное средство.

— Оно так, но домовой, как только заметит, что все заснули, тотчас же тушит свечку, начинает шуметь и возится еще пуще прежнего, я сам был не раз свидетелем этому.

Напрасно старался внушить я Буду, что все рассказы его принадлежат к чудесному или, лучше сказать, к невозможному, между тем как на свете все совершается самым естественным образом; напрасно я хотел убедить чудака, что ветеринарный врач объяснил бы ему болезнь его скотины и что слышанный им чрезвычайный шум существует только в его напуганном воображении: он ничему не хотел верить. Буду был такой человек, на которого не подействовало бы даже математическое доказательство. Он клялся, что однажды вместе с пустынником видел на небе знамя, подобное виденному императором Константином, и вся деревня ему верила.

— Прошу вас, — настаивал он, — дайте мне какой-нибудь рецепт, секрет, амулет, чтобы я мог прогнать домового, тревожащего меня по ночам. Молитвы, которые заставлял я читать, не помогли против него. Но вы совсем другое дело: вы путешествовали к пирамидам, в Эфес, в пещеру Трофонуса и, наверное, вывезли какой-нибудь самый верный секрет против духов.

Я хотел снова захохотать, но друг мой знаменательным движением головы и плеч дал мне заметить, что самое очевидное доказательство было бы не в состоянии уверить его и что я напрасно бы потерял время, стараясь навести этого упорного человека на путь разума. Тогда, оставив рациональные средства, я прибегнул к силе воображения не в надежде излечить его, но по крайней мере оставить его довольным мною.

— Буду! — сказал я ему воодушевленным голосом. — Ты, умевший так хорошо удержать в памяти знаменитейшие магические имена, которые блистают, подобно звездам в ночи, должен знать, что я похожу на дельфийскую Пифию и на прорицательницу Дебору; надобно потрясти, взволновать, чтобы я решился сообщить тайны неизвестной науки — возвышенные, непроницаемые тайны, погребенные геерофантами в безмолвии храма. Буду! Ты произнес могущественные, неодолимые слова, которые, если бы ты умел ими владеть, навели бы тебя на потерянный след тайной премудрости… Ты призвал имена, которые могли бы заставить плясать солнце, луну и звезды; ты, сам того не предчувствуя, задел большой симпатическо-магнетический нерв, который соединяет дух с материей, то есть душу с телом… Брат! Ты должен быть посвящен, только будь осторожен и помни, что в мрачных, подземных сводах храма Изиды нарушение таинства наказывают смертью.