Лорд Дансени – Тень служанки (страница 5)

Юноша либо спал, либо пребывал в тех пограничных пределах, где Земля меркнет в мареве, наползающем из страны сна, и сновидения еще роняют тени на земные берега, прежде чем ускользнуть прочь, – когда послышались шаркающие шаги: кто-то поднимался по каменной лестнице. В дверь постучали, гость крикнул: «Входите!» – и на пороге появилась старуха с тем же самым фонарем, с каким еще недавно расхаживал чародей. Года обошлись с ней неласково, не оставив места жалости; ибо какую бы жалость ни вызывали недуги и увечья, юность не сострадает старости, ибо никогда ее не знала, а старики не сочувствуют своим товарищам по несчастью, поскольку жалость иссохла в них вместе со многими другими чувствами, подобно последнему из тех цветов, что увядают все разом, когда к саду подступает зима. Она стояла там, на пороге, – дряхлая, изможденная, ветхая старуха.

Не успел юноша заговорить, как старуха воззвала к нему дрожащим голосом – с жаркой настойчивостью, которую не притушили даже ее почтенные годы, – и простерла к нему костлявую правую руку, левой держа фонарь:

– Молодой господин, ничего ему не отдавай! Ничего ему не отдавай, о чем бы он ни попросил! Цены его слишком высоки, молодой господин, слишком, слишком высоки!

– Денег у меня немного, – отозвался Рамон-Алонсо.

– Деньги! – охнула старуха: от волнения дыхание у нее перехватило. – Деньги! Это пустяк! Жалкая игрушка! Мышеловка! Деньги, скажешь тоже! Но цены его слишком высоки; он просит больше, чем деньги!

– Больше, чем деньги? – удивился Рамон-Алонсо. – Тогда что же?

– Смотри! – горестно воскликнула старуха и, взмахнув рукой, очертила фонарем круг вокруг себя.

Сперва юноша рассмотрел лицо гостьи – искаженное болью, как у смертельно раненного, – а затем, в круге света, он вдруг заметил, что старуха не отбрасывает тени.

– Как? Где же твоя тень? – выпалил он, резко садясь на скомканных простынях вперемешку с паутиной.

– Нету у меня больше тени, – посетовала она, – была, да нету. Когда-то тень моя скользила по лугу и зеленой траве придавала такой чудесный бархатисто-мягкий оттенок. Она никогда не затемняла лютиков. Никому и ничему худа не делала. Может, бабочки ее и побаивались, а однажды она вспугнула стрекозу, да только никому из них она зла не причинила. Помнится, она даже защищала анемоны от полуденного зноя – не то они увяли бы куда раньше. Рано поутру она тянулась за пределы нашего сада к лугам: моя бедная, ни в чем не повинная тень так любила сизую росу! А вечерами она росла, смелела и крепла и добегала до самых склонов холмов, где я бродила, распевая песни, и достигала порою кустистых лесных опушек; еще немного – и голова ее исчезла бы из виду: тогда, помнится, феи, танцуя, выходили из своих тенистых беседок в глубине зарослей шиповника и терновника и играли с ее кудрями. И притом что тень моя и минуты не усидела бы на месте, и носилась туда-сюда, и пряталась, и любила тайны, она меня не покидала, о нет: по собственной воле – никогда. Это я ее отринула, бедную тень, бедную мою тенюшку, которая всегда поспешала домой следом за мною. Ведь я выходила за порог вместе с ней, когда в вечерних сумерках ощущалось что-то нездешнее и во всех долинах пробуждались призраки; и тень моя, верно, водила с ними дружбу, ведь народец этот был ей куда более сродни, нежели мое грубое тело, и куда ближе, нежели мои пятки, и, конечно же, делился с ней новостями напрямик из царства теней и сплетнями с темной стороны луны, и нашептывал такое, чему я никогда не смогла бы ее научить; и однако ж мы с моей тенью всегда возвращались домой вместе. А ночами, при свете свечи, в нашем домишке в Арагоне, она всегда танцевала для меня, когда я ложилась спать, – танцевала по всем стенам и потолкам, бедная моя безвинная тень. А ежели я оставляла на столе огарок, так и не загасив его, тень без устали танцевала для меня до тех пор, пока я наконец не лягу; зачастую тени удавалось продержаться дольше свечи, ибо чем слабее мерцала свеча, тем веселее отплясывала тень. А потом тень укладывалась на отдых в уголке вместе с обыкновенными тенями от привычных, будничных предметов, но стоило мне развести огонь, поднявшись до восхода, или хотя бы затеплить свечку в полночь, тень сей же миг, встрепенувшись, появлялась на стене, готовая последовать за мною куда угодно и сопровождать меня в толпе мужчин и женщин. Да только пока моя верная спутница была со мною, увы, мало я ее ценила, а без нее, как я теперь знаю и как я слишком поздно поняла, не дождаться от людей ни доброго приема, ни снисхождения, ни жалости.

– Ни жалости? – переспросил Рамон-Алонсо, от всей души сочувствуя горю старухи, хотя самому ему и не верилось, что утрата ее так уж тяжела и невосполнима, как она описывает.

– Ни жалости! Ни снисхождения! – повторила старуха. – Детвора с визгом разбегается от меня. А те, что постарше, швыряются в меня камнями; и, заслышав детский визг, выходят взрослые с дубинками. Вечерами все они злобятся еще сильнее. Стоит мне приблизиться к какой-нибудь деревне, и люди выходят из дому вместе со своими длинными, громадными, верными тенями и, держась на небольшом расстоянии – у самой границы той полосы, где должна бы лежать моя тень, – насмехаются надо мною, и бранят меня, и не знают жалости. А ведь среди этих насмешников нет ни одного, кто любил бы свою тень так, как я люблю свою. Они-то на свою тень не засматриваются, да что там, на нее лишний раз и не глянут! Ах, как бы я любовалась своей тенью, если бы только она вернулась ко мне, бедная моя тенюшка! Я бы ушла одна в какое-нибудь тихое, безлюдное местечко в чистом поле, и устроилась бы на мху, спиной к солнцу, и весь день напролет не сводила бы глаз со своей тени. Мне бы не хотелось ни пить, ни есть, ни думать; я бы просто сидела там да смотрела на свою тень. Я бы подмечала каждое плавное движение, что совершает она вместе с солнцем. Я бы все глядела на нее, не отрываясь, пока не увижу, как она растет. А тогда я бы подняла руку и пошевелила бы каждым пальцем по очереди, и согнула бы и разогнула локоть; и видела бы, как тень отвечает мне – опять, и опять, и опять. А я бы кивала ей, и кланялась, и приседала в реверансе. Я бы танцевала только для своей тени, и ни для кого больше. Я бы следила, как меняется оттенок каждого цветка и каждой травинки, когда их касается моя тень. И это я еще не рассказала тебе и сотой доли всего того, что проделывала бы снова и снова целый день напролет. Вот что такое любить свою тень!.. Да что эти люди знают о своей тени? Что им за дело до того, легла ли их тень на зеленый дерн или на камень? Ведомо ли им, в какие тона окрашиваются лепестки цветов, когда их накрывает тень? А между тем они не дозволяют мне ни жить среди них, ни говорить с ними, ни даже проходить мимо: ведь, что греха таить, дурно обошлась я со своей тенью. Что ж, возможно, настанет день, когда они тоже полюбят, но слишком поздно, полюбят то, что навсегда потеряли, – так же, как я люблю мою тень: холоден такой день и бесконечно долог.

– И как же ты потеряла свою тень? – спросил Рамон-Алонсо, не помня себя от удивления и жалости.

– Он забрал ее, – отвечала старуха. – Он забрал ее. Он забрал ее и спрятал в свой ларец. Откуда мне было знать, как тяжко человеку без тени: догадывалась ли я, что со мной и говорить не захотят, и житья не дадут? Никто и никогда мне не рассказывал, что люди так дорожат собственной тенью. Да и не дорожат они ею, ничуть не дорожат!

Услышав о такой несправедливости, благородный юноша вознегодовал, как если бы обидели его самого.

– Я пойду к этим людям со шпагой, – воскликнул он, – и они не посмеют обойтись с тобой неучтиво!

Впервые за эту ночь старуха улыбнулась. Она-то понимала, что зависть, объединившись со страхом, ни за что не простит ей ее потерю. Поначалу бедняжка и не догадывалась, что это зависть, но со временем, размышляя в одиночестве, осознала, в чем дело. Поселяне видели, что она каким-то непостижимым способом вышла за пределы, им назначенные, и над нею не властно более правило, которому все они безропотно подчиняются круглый год, без выходных. Им не дано было избавиться от всечасного присутствия тени, но та, которой это удалось, над ними не восторжествует! Она все понимала – и улыбалась.

– Молодой господин, – убеждала старуха, ибо великодушный порыв гостя еще больше расположил ее к нему, – ничего ему не отдавай!

– А ты, – промолвил юноша, – ты в самом деле отдала ему свою тень?

– Дуреха! Что я была за дуреха! – воскликнула она. – Я ведь тогда еще не знала, что без тени и жизнь не в жизнь.

– Но ради чего ты ее отдала? – недоумевал Рамон-Алонсо.

– Ради своего рода бессмертия, – промолвила она, и промолвила так печально (а взгляд ее договорил остальное), что юноша ясно понял: это – дар Тифона[4].

– Он даровал тебе бессмертие! – воскликнул юноша.

– Даровал, – кивнула старуха.

– Но зачем? – недоумевал Рамон-Алонсо.

– У него была нужда в поломойке, – объяснила она.

Глава IV

Рамон-Алонсо постигает таинство, читателю хорошо знакомое

Теперь, когда старая карга открыла недостойную и банальную причину, по которой Магистр Магии бросил ее, беспомощную жертву, на растерзание векам, она больше не сетовала вслух о своей утрате, но, еще раз предупредив юношу о ценах чародея, развернулась и вышла из спальни вместе со своим фонарем, тени не отбрасывая. Рамону-Алонсо уже доводилось слышать и пропускать мимо ушей рассказы о людях, которые оплачивали собственной тенью кое-какие сделки в рамках Великого Искусства, но о ценности тени он никогда прежде не задумывался. Однако теперь юноша понял, что потерять тень и со временем затосковать об утрате, лишиться приветливых слов, какими всякий день мимоходом обмениваешься с себе подобными, и не слышать более ни болтовни о повседневных пустяках, ни дружелюбного оклика по имени; не видеть больше улыбок; водить компанию только с теми, кто тени не отбрасывает, вроде этой несчастной старухи, или с неупокоенными духами и порождениями грез – это, пожалуй, слишком дорогая цена за умение делать золото. Так что, загодя предупрежденный, юноша решил, что ни за что не согласится расстаться со своей тенью. В порыве благодарности он даже решил попросить чародея позволить бедной старой женщине хоть немного отдохнуть от многовекового мытья полов.