Лорд Дансени – Тень служанки (страница 37)
А день сегодняшний, пока шли они рука об руку по склону холма поутру, озарял для них своим блеском далекое будущее, пока все грядущие годы не оделись мерцающим золотым маревом, словно лучи этого одного-единственного неповторимого дня обладали силой сиять сквозь время. Больше того: его блистательное великолепие, обратившись вспять, словно бы разгоняло туманы прошлого и золотило даже дальние дали минувших лет; но для Анемоны прошлое заключалось в Арагоне, а не в зловещем лесном доме. Через пропасть времени, глубину которой она не сумела бы измерить, сады и домики Арагоны ныне оделись для нее заревом еще более ясным благодаря этому лучезарному утру. Молодые люди беседовали о тамошних садах и домиках, и необузданная фантазия Рамона-Алонсо, чтобы о них послушать, устремилась назад сквозь годы от грез о далеком будущем, ведь все дороги, по которым когда-либо ступала Анемона, были для него зачарованными тропами, поскольку наконец вывели ее к нему. Она поведала юноше о своем раннем детстве, что, казалось, было только вчера, вот только магия проложила между нею и той счастливой порой унылую пустошь лет; и теперь воспоминания Анемоны перепархивали через все эти годы, не зная в точности, сколько их, как ласточки возвращаются к нам через бескрайние моря, прямо к своим родным застрехам. Она рассказала о памятном ей старом доме и о садике в арагонских сумерках – о том, как в небесах от края до края разливается некий неуловимый оттенок, слишком волшебный, чтобы задержаться подольше, пока мы не дадим ему имя, хотя ее память уловила его и сохранила; и как цветы переливчато мерцают своим внутренним мягким светом; и как звенят голоса детей за игрой – детей, которые, верно, давным-давно умерли; и как дрожит воздух в преддверии звездного света; и как плывет над землей бархатистое эхо колоколов – едва слышные ноты далекой сиротливой музыки. А пока рассказывала она, Рамон-Алонсо на миг оторвал взгляд от ее губ и, хоть и слепило его сияющее золото девичьих кудрей, увидел вдали Арагону.
То не была Арагона ее воспоминаний, где каждый цветок гостеприимно приглашал Рамона-Алонсо пройтись по саду Анемоны и каждая тихая песня звала гостя разделить стародавние радости ее детства; то была Арагона, в которой вооруженные мужчины денно и нощно высматривали пришлеца с нечистой тенью. А еще Рамон-Алонсо понял, что надо бы заглянуть в будущее и придирчиво рассмотреть тернистые тропы, которые вряд ли озарятся светом грез. Прямо перед ним лежала Арагона; а что потом? Примет ли его отец Анемону? Рамон-Алонсо подумал о ее прелестном девичьем личике, о ее мягких кудрях, об искрящихся смехом глазах, о тонкой, как у эльфа, фигурке, о том, с какой детской порывистостью радуется она своей юности, к которой вернулась после долгих блужданий: все это пустые фантазии, не более; его отец вряд ли посмотрит на девушку глазами Рамона-Алонсо. Тогда юноша принялся раздумывать о более серьезных вещах спокойно и здраво. Отец собирается выдать Мирандолу с ее глазами-молниями и локонами оттенка грозового неба за соседа, сеньора Гульвареса. Если спросят, откуда взялась Анемона, – так она ж тоже соседка! А если спросят, кто она такая, – в конце концов, а кто такой Гульварес? И пусть Анемону никто не знает, зато Гульварес по всей округе известен как грубый, вульгарный скупердяй, свиньи у него превосходные, а вот про него самого этого не скажешь! Так рассуждал сам с собою Рамон-Алонсо, и я привожу здесь тему его рассуждений, считая, что она достойна сохраниться в веках – нет, не благодаря блистательной внутренней логике, но в силу того примечательного факта, что он сумел-таки очнуться от лучезарной грезы, убаюкавшей и его, и Анемону и заставившей позабыть обо всех земных заботах, и вообще задумался хоть о чем-то.
В свой черед Рамон-Алонсо рассказал Анемоне об отчем доме, и о том, как они с нею там поженятся и будут жить долго и счастливо, и о том, как обрадуется ей его отец. В этом видении будущего долгие, томные дни лета, и роскошные весны, и октябрьские солнца, громадные, алые и загадочные в туманной дымке, и великолепные костры зимы, и туши кабанов, принесенные с охоты, – все складывалось в одну цельную картину грядущего счастья. Рассказал он девушке и о своих родителях, и о Мирандоле, и об отце Хосе, и о Педро-садовнике, и о своей любимой могучей гончей, которая, как юноша ни минуты не сомневался, способна в одиночку завалить кабана. Порассказал он немного и об охотничьих своих приключениях, однако о прошлом не слишком распространялся, ведь прошлое казалось ему таким унылым и безрадостным в сравнении с их общим будущим! А вот великолепное будущее он расписывал во всех подробностях, снова вернувшись к своим воздушным замкам. Один только раз Анемона переспросила своего спутника, в самом ли деле его отец приветит ее под своим кровом, но его вера в Гульвареса лишь укрепилась с тех пор, как Рамон-Алонсо впервые подумал о соседе, и Гульваресу ныне отводилась главная роль во всем этом деле; да, отец ей всенепременно обрадуется, твердил юноша. Но вопрос Анемоны вернул его обратно на грешную землю за пределами воздушных замков. До Арагоны было уже рукой подать; ее стены сияли под полуденным солнцем, да только не тем светом, что изливается от счастливых грез. Теперь следовало составить план. Куда направить шаги свои? Сперва в Арагону, заявила Анемона. А затем в Башню, подхватил Рамон-Алонсо: они доберутся туда уже к вечеру. Но Анемона принялась упрашивать юношу задержаться на несколько дней в Арагоне – теперь, когда она вернулась в родную деревню из тумана бессчетных лет, который словно бы вздыбился стеной, непроницаемой для ее воспоминаний, хотя над ними всеми ярко блестели крыши древней Арагоны.
– Но в чьем же доме? – спросил Рамон-Алонсо.
Анемона не знала.
– Но у кого же в гостях?
Ей было все равно.
Арагона, Арагона – воспоминание о ней звенело в мыслях девушки подобно колоколам; она умоляла задержаться в деревне на несколько дней.
Тогда Рамон-Алонсо рассказал ей, что тамошние жители зорко высматривают пришлеца с нечистой тенью – после того, что случилось однажды вечером на холме. Поэтому, подходя к Арагоне, Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Но Анемона коснулась его руки, сжимавшей клинок, и заставила убрать его в ножны.
– Не сейчас, – посоветовала она. – Давай войдем в деревню поздно вечером, когда удлинятся тени. Тогда все жители увидят, что тень твоя растет и ничем не хуже тени любого христианина. Даже лучше, не в пример лучше! Погляди, как ложится она на цветы! У кого еще есть такая тень? А ввечеру она станет такой красивой, темной и длинной – и кто посмеет отозваться о ней иначе, нежели с завистью?
Рамон-Алонсо посчитал такое решение весьма благоразумным: ему казалось, люди перестанут питать предубеждение к пришлецу из-за его короткой тени, как только своими глазами увидят, что на самом-то деле тень выросла. Он похвалил план Анемоны и сказал: подождем. Но предубеждения – штука стойкая, как им обоим суждено было убедиться не далее как тем же вечером.
Они расположились на солнечном склоне холма, коротая лучезарные часы за отрадной беседой. У них не было ни воды, ни снеди; ведь они сбежали из лесного дома второпях, ничего с собою не захватив. Но неподалеку обнаружилась гранатовая рощица; гранаты как раз созрели и замечательно утоляли и голод, и жажду. Рамон-Алонсо и Анемона, устроившись среди цветов, толковали о том и о сем до самого вечера. Но о чем именно вели они речь, никаких воспоминаний не сохранилось. Краем уха они слышали гудение пчел в высокой липе: стремительные насекомые проносились в золотом мареве туда и сюда внезапными серебряными росчерками; рядом отдыхали бабочки, замерев неподвижно во всем своем великолепии; ветерок со вздохом прилетал из Африки пошевелить древесную листву; где-то вдалеке дети перекликались друг с дружкой через зеленые поля; блескучие цветы упивались солнечным светом; Земля радостно приветствовала солнце, и разговоры были частью этой радости.
Но вот лучи стали падать наискось, и в поля прокрались тени – все больше появлялось их там, где до сих пор сиял только солнечный свет, и вот уже целые сонмы их собрались на холме и заполонили пейзаж больше, чем деревья и камни, так что стало казаться, будто Земля заселена главным образом тенями и изначально назначена им в удел. Тогда-то Рамон-Алонсо и Анемона, за которыми тянулись две длинные темные тени, рука об руку смело вошли в Арагону.
Их тотчас же заметили те, кто караулил и ждал. Затрезвонили колокола, из домов высыпали люди, поднялся крик, собралась толпа, и над встревоженным гулом снова и снова громко раздавалась одна-единственная фраза:
– Во имя Веры! Во имя Веры!
Рамон-Алонсо подошел ближе вместе с Анемоной, полагая, что при виде его длинной тени люди успокоятся, но те завопили громче:
– Это магия, магия! – Ибо, выбежав из домов своих в поисках фальшивой тени, они упрямо отказывались узнавать тень настоящую, пусть она и вытянулась там на земле у всех на виду.
И снова Рамон-Алонсо обнажил шпагу. Лезвие, не звякнув, покинуло ножны – тяжеловесное и потускнелое, не то что светлые клинки, блиставшие в толпе тут и там, ведь шпага эта затупилась и померкла, соприкоснувшись с молнией в руках Магистра. Но тут вперед выступила Анемона, и заслонила собою Рамона-Алонсо, и возвысила голос, заглушая колокольный перезвон и крики толпы «Во имя Веры!» – пока все не умолкли и не прислушались, оробев перед ее страстной запальчивостью.