Лорд Дансени – Тень служанки (страница 31)
Глава XXIII
План Рамона-Алонсо
Убедившись, что она не в силах утишить бурное, безысходное отчаяние юноши, служанка возвратилась в свой унылый закуток, где хранились метлы и ведра, а Рамон-Алонсо затаился в коридоре, дожидаясь появления мага и думая лишь о том, как бы добраться до ларца с тенями: при этом он ведать не ведал и знать не знал, как вызволить оттуда тени. Тут Рамон-Алонсо осознал, что рука его все еще сжимает шпагу, и, приглядевшись, даже в столь мерклом свете заметил: клинок потускнел и блестящая сталь посерела, соприкоснувшись с магией. Долго прождал юноша. В окружении стольких теней, сам тени не имея, он снова позавидовал самым обычным неодушевленным предметам с их незатейливыми тенями, которые ни у кого удивления не вызывают. Маг засиделся в своем полутемном логове допоздна, и Рамон-Алонсо уже неуютно гадал про себя, что за кошмарные замыслы тот строит противу мятежного ученика, посмевшего обнажить клинок в кабинете, посвященном магии. А хозяин давным-давно позабыл про Рамона-Алонсо и размышлял о вопросах, о которых юноша даже и не догадывался. О том, что ему пришлось защищать свои тени с оружием в руках, Магистр Магии задумывался не больше, чем гроссмейстер, отправляясь в одиночестве поизучать премудрости испанской партии[8], беспокоится насчет того, запер ли он дверь своей комнаты. Чародей уже выбросил из головы и поединок, и противника и в воображении своем, наедине с самим собою, отслеживал прихотливые орбиты неведомых лун.
От этих своих занятий он отвлекся очень поздно: Рамон-Алонсо увидел, как темный силуэт мага обозначился в дверном проеме, только когда вечерний свет в коридорах давно догорел. К радости юноши, дверь так и осталась широко распахнутой; не успели шаги чародея окончательно стихнуть вдали, как юноша уже вбежал в кабинет, посвященный магии, и схватил ларец с тенями. Для начала он попытался поддеть крышку острием шпаги, затем рубанул по ларцу клинком. Но спасти душу от вечных мук не так-то просто! Незакрытая дверь подсказала бы любому, кто, в отличие от нашего героя, рассуждал бы более спокойно и здраво, что ларец этот непростой и его невозможно открыть первым попавшимся земным орудием. Щель между крышкой и стенками ларца была еще у´же, нежели зазор между гранитными плитами храма, рядом с которым дремлет Сфинкс; тоньше, чем граница между ночью и днем; рядом с нею острая кромка лезвия казалась грубой и неуклюжей. А сам ларец сделан был не из древесины, которую можно надеяться прорубить, но из некоего элемента, для которого стальное острие не страшней, чем для самой стали – край или кончик невесомого перышка. Тогда Рамон-Алонсо попытался взломать запор; но блестящий замок оказался таким прочным, что юноша подуспокоился и осознал: хотя душа его и в опасности, однако ж безрассудная спешка здесь поможет ему не больше, чем в любых обыденных и пустячных делах.
Он с сожалением поставил ларец на место и убрал в ножны шпагу, которая словно бы разом утратила и блеск, и закалку, и звонкость, и задумчиво ушел оттуда, и вернулся к каменной лестнице, и поднялся по ступеням, и улегся в свою кишащую пауками постель. Ночь ему предстояла неспокойная – как и любому, кто понимает: погибель близка. Ведь даже когда грозящая погибель – всего-навсего земного свойства, люди строят все новые планы и мешают эти планы с надеждами, а затем и с отчаянием, пока в полотне здравомыслия, из которого планы сотканы, не проступят прихотливые узоры отчаяния и надежд; и самый последний из ткачей умеет отличить одно от другого. Звезды неспешно проплывают мимо, равно как и последовательная череда земных событий; а вот планы стремглав несутся все вперед и вперед. И ежели погибель грозит только телу, то ближе к рассвету планы накрывает усталость и люди засыпают до тех пор, пока не запоют птицы. Но Рамон-Алонсо не мог позволить себе отдохнуть и отрешиться от круговерти планов и глаз не смыкал, покуда в его надеждах и отчаянии не забрезжил здравый смысл, – а к тому времени уже совсем рассвело.
Луч здравомыслия, озаривший наконец его планы, родился от того замечания служанки, что она обронила в тщетной попытке утешить юношу: «Второй слог, может статься, „тон“ или „тан“». Между полуночью и восходом эти слова снова и снова вспоминались Рамону-Алонсо – при всей их абсурдности. Возможно ли с такой легкостью подобрать правильное сочетание из мириад звуков, образующих слог в совершенно незнакомом языке? «„Тон“ или „тан“» – что за нелепое предположение! В любом случае это никак не «тон» и не «тан», ведь второй слог заклинания слишком не похож на первый, чтобы отличаться от него одним только гласным звуком. Тогда каков же он? В распоряжении юноши была почитай что вся ночь, по бескрайним просторам которой блуждали страхи и несбывшиеся надежды: у него было полным-полно свободного времени, чтобы гадать, каков второй слог. Но не раньше, чем в лесу забрезжил свет, он выстроил свои размышления и догадки в некое подобие плана.
План его состоял в следующем: число возможных слогов ограничено, и первый слог он знает. Предположим, что последний слог – «аб»: он станет произносить заклинание снова и снова перед ларцом с тенями, варьируя только второй слог. Когда же он перепробует все мыслимые сочетания звуков, он заменит последний слог на «баб» и попытается снова. Затем на «бав», затем на «баг», затем на «бад»; и всякий раз, поменяв последний слог, он станет заново перебирать все звуки для второго слога. Он будет трудиться денно и нощно, в то время, когда мага в кабинете нет. И однажды, спустя многие годы, он наконец отыщет три нужных слога, и ларец с тенями откроется прежде, чем незадачливого ученика настигнет смерть. Юноша прикинул, что на это может уйти сорок лет.
Рамон-Алонсо не сомневался, что продержится до конца, скорчившись во тьме на полу и нашептывая замку трехсложные сочетания. Если бы в ларце хранились сокровища обеих Индий, рано или поздно человек мог бы и бросить эту затею, сказав себе: «Да стоит ли оно того?» – но ведь Рамон-Алонсо станет трудиться во имя спасения души! И ни на минуту не забывал он о рыцарском обете, исполнить который поручился своей честью. Над лесом ярко засияло утро – и только тогда юноша уснул.
Когда Рамон-Алонсо проснулся, план был ему ясен во всех подробностях – как если бы юноша обдумывал его даже во сне. Дело шло к полудню. Он отыскал служанку, идя на позвякиванье ведра, и, отмахнувшись от всех попыток старухи утешить его, дотошно выспросил у нее, в какие часы маг обычно отлучается из кабинета, – кому о том было и знать, как не поломойке! Прежде Рамон-Алонсо часто обсуждал с ней свои надежды и планы, но сейчас промолчал, ведь на этот план он возлагал единственную свою надежду во времени и в вечности и не хотел обсуждать его с кем бы то ни было. Затем юноша пошел прямиком в кабинет, посвященный магии, и вручил чародею свою шпагу рукоятью вперед. Но чародей велел ему оставить клинок при себе, ведь какие бы ужасы из-за пределов пути кометы ни тревожили высокоученого старца, земного оружия он не боялся. Ни Рамон-Алонсо, ни чародей не хотели длить ссору: ведь юноша видел, что безрассудство уже привело его душу к самым вратам ада, и теперь сожалел о своей опрометчивости, а маг нуждался в ученике, с которым мог бы поделиться мудростью, пронесенной сквозь века, и о том, сколь велика эта нужда, Рамон-Алонсо даже не догадывался. Так что напряженность между ними схлынула, и маг вспомнил об обязательстве, кое возложено на всех магов, – передать ученику познания, унаследованные от Повелителей Ужаса, ибо под таким именем известны маги древности всем тем, кто посвятил себя Великому Искусству; вот так магия и дошла до наших дней. А Рамон-Алонсо между тем лишь строил про себя замыслы да выжидал возможности ограбить ларец, внутри которого маг держал в кабале чужие тени. Юноша ведать не ведал, близок или далек тот день, когда ему удастся исполнить свое намерение; может, ждать ему предстоит долгие годы; может, он к тому времени поседеет, но весь его пыл и все его терпение сосредоточились на одной-единственной цели. Его затея, возможно, показалась бы немногим лучше Черной Магии, но Рамона-Алонсо с детства учили: там, где речь идет о вечном спасении, все средства хороши; кроме того, он не считал, что маг честно заработал свою плату. Юноша с головой ушел в раздумья – он выстраивал в бессчетные формулы несметное множество возможных слогов и едва не пропустил мимо ушей вкрадчивый голос мага, взывающий к нему из полутьмы:
– Чему бы ты хотел от меня научиться?
Мысли Рамона-Алонсо вернулись из далекого воображаемого будущего, в котором он с помощью внезапно сложившегося заклинания наконец-то избавит свою тень от той страшной участи, что бесхозные тени делят с душами своих бывших хозяев; причем вернулись его мысли такими живыми и пытливыми, как если бы не отлетали от нынешнего утра даже на час.
– Мне бы хотелось научиться создавать нечто более долговечное, нежели золото, – промолвил Рамон-Алонсо.
При этих словах Магистр Магии не сдержал улыбки – как Рамон-Алонсо и рассчитывал.
– Посему станем мы изучать составление персидских заклинаний, – решил Магистр Магии, – ведь они лучше любых других магических письмен способны зачаровывать духов, пути которых пролегают вне земной сферы; потому и сохранятся они в памяти, когда Земли не станет.