Лорд Дансени – Рассказы трех полушарий (страница 3)

Вот как получилось, что место почтальона в деревне Отфорд-на Пустоши стало свободно.

Молитва Бааб Ахиры

Когда взошла луна и пассажиры лайнера поднялись после ужина на палубу, в гавани между бортом огромного судна и заросшим пальмами берегом встретились и разошлись на расстоянии удара ножом пироги Али Кариб Ахаша и Бааб Ахира.

И столь важным было дело, по которому спешил Али Кариб Ахаш, что он не повернулся к старинному врагу и не стал задерживаться, чтобы свести с ним счеты; он только удивился, что Бааб Ахира даже не взглянул в его сторону. Али Кариб размышлял об этом до тех пор, пока электрические огни лайнера не превратились в слабое сияние, оставшееся далеко позади, и пока его пирога не приблизилась к тому месту, куда он торопился, и все же его раздумья оказались напрасны, ибо единственное, что подсказывал Али его по-восточному изощренный ум, – это то, что вовсе не похоже было на Бааб Ахиру просто взять и проплыть мимо.

Беда была в том, что Бааб Ахира вполне мог набраться наглости и обратиться со своим делом к непостижимому Алмазному Идолу, и чем ближе подплывал Али к скрытой между пальм золотой кумирне, которую никогда не видели те, кого привозят к этим берегам круизные пароходы, тем крепче становилась его уверенность, что именно там побывал Бааб нынешней душной и жаркой ночью. Когда же Али пристал к берегу, все его страхи сразу исчезли, уступив место смирению, с которым он всегда принимал предначертания Судьбы, ибо на белом прибрежном песке ясно отпечатался след другой пироги, и был этот след совсем свежим. Бааб Ахира его опередил, это было очевидно, но Али не стал досадовать на себя за опоздание, ибо понимал, что именно так еще до начала времен решили боги, которые знали, что делали, и только его ненависть к врагу, насчет которого он собирался молиться Алмазному Идолу, стала сильнее. И чем жарче разгоралась эта ненависть, тем отчетливее представал Бааб Ахира перед мысленным взором Али, пока худая, смуглая фигура, короткие, тощие ножки, седая борода и плотно накрученная набедренная повязка заклятого врага не вытеснили из его мыслей все остальное.

Ему и в голову не приходило, что Алмазный Идол может откликнуться на просьбы такого человека. Али ненавидел Бааб Ахиру за дерзкую самонадеянность, с которой тот осмелился приблизиться к золотой кумирне, за то, что он сумел сделать это раньше самого Али, собравшегося молиться о действительно правом деле, а также за все гнусные и злые дела, совершенные им в прошлом, но пуще всего Али ненавидел своего врага за то, с каким вызывающим выражением лица и с каким торжествующим видом тот плыл ему навстречу в своей пироге, окуная блестящие лопасти весла в сверкающий лунный свет.

И Али стал пробираться сквозь жаркие джунгли, где воздух насыщен густым ароматом орхидей. Многие бывают в кумирне, хотя не ведет к ней ни одна тропа. Если бы такая тропа была, белые люди обязательно отыскали бы ее, и тогда праздные компании стали бы приплывать к святилищу в корабельных шлюпках каждый раз, когда к берегу подходит большой лайнер; в еженедельных газетах появились бы ее фотографии с приложением подробных отчетов, написанных людьми, в жизни не покидавшими Лондона, и вся тайна и красота исчезли бы, а в моей истории не осталось бы ничего занимательного.

Едва ли сотню ярдов прошел Али, лавируя между кактусами и зарослями ползучих лиан, когда перед ним открылась золотая кумирня, которую охраняют только густые джунгли, и в ней он увидел Алмазного Идола. Высотой он в пять дюймов, его толщина составляет у основания добрый квадратный дюйм, а сверкает он намного ярче, чем алмазы, которые мистер Мозес приобрел в прошлом году для своей жены. И когда он предложил ей на выбор драгоценности или графский титул, его супруга Джейел ответила: «Возьми бриллианты и будь просто мистером Фортескью».

Чище и ярче, чем блеск тех бриллиантов, сияние Алмазного Идола, да и огранен он так, как никогда не гранят драгоценные камни в Европе, но местные жители не продают свое божество, хотя очень бедны и к тому же слывут отчаянными сорвиголовами. Тут мне, пожалуй, следует сказать, что, если кто-нибудь из моих читателей когда-то приплывет в изогнутую, как серп, гавань, где, сдаваясь натиску буйной растительности, обращаются в прах береговые укрепления португальцев и где там и сям виднеются между пальм похожие на мертвецов баобабы, если отправится он вдоль берега туда, где ему совершенно нечего делать, и куда, насколько мне известно, до сих пор не забредал ни один пассажир туристского лайнера (хотя от причала до этого места не более мили), и если отыщет он в джунглях близ побережья золотую кумирню, а в ней – пятидюймовый бриллиант, ограненный в форме божества, лучше ему вовсе его не трогать и невредимым вернуться на корабль, чем продать Алмазного Идола за любые, пусть даже очень большие деньги.

И Али Кариб Ахаш вступил в золотую кумирню, и положил семь ритуальных поклонов, которые необходимо совершить перед Идолом, но стоило ему поднять голову, как он тотчас заметил, что божество горит и переливается тем особенным светом, который излучает вскоре после того, как откликнется на чью-нибудь молитву.

Никто из жителей тех краев ни за что не ошибется, определяя характер исходящего от божества света; все они умеют различать его тона и оттенки, как охотник различает кровавый след, и в лучах луны, врывавшихся в открытую дверь святилища, Али отчетливо видел яркое сияние Идола и знал, что оно означает.

А этой ночью в кумирне побывал один только Бааб Ахира.

И ярость вспыхнула в груди Али Кариба; словно огнем опалила она его сердце, и с такой силой стиснул он рукоять ножа, что пальцы побелели, и все же Али так и не произнес молитвы, в которой говорилось о печени и других внутренностях Бааб Ахиры, ибо видел он, что просьбы последнего оказались внятны Алмазному Идолу и что отныне его враг находится под защитой божества.

Али не знал, о чем именно молился Бааб Ахира перед Алмазным Идолом; но так быстро, как только мог, продрался сквозь заросли кактусов и лианы, что взбираются к самым верхушкам пальм, и со всей скоростью, какую способна была развить его пирога, помчался по изогнутой, как серп, гавани мимо сияющего огнями лайнера, и звук игравшего на палубе оркестра сначала сделался громче, а потом стал стихать, и еще до рассвета Али Кариб снова пристал к берегу и вошел в хижину Бааб Ахиры. И там он отдал себя в рабство своему врагу, и рабом остается по сей день, ибо Бааб Ахире покровительствует Алмазный Идол.

Теперь Али Кариб частенько подплывает в своей пироге к большим лайнерам и поднимается на палубу, чтобы продавать фальшивые рубины, салфеточные кольца из слоновой кости, легкие костюмы для тропиков, «настоящие» кимоно из Манчестера, красивые маленькие раковины и прочие безделушки, и все пассажиры ругают его за несуразные цены. Но ругают зря, ибо все деньги, которые удается выручить Али, достаются его хозяину – Бааб Ахире.

Восток и запад

Это случилось глухой ночью в середине зимы. Пронзительный восточный ветер нес с собой хлопья мокрого снега. Стонала под его ударами высокая сухая трава. Внезапно на унылом пространстве равнины появились два огонька – какой-то человек в двухколесном экипаже в одиночестве пересекал степи Северного Китая.

Он был один, если не считать кучера и загнанной лошади. Кучер сидел сзади в толстой непромокаемой накидке и, конечно, в пропитанном маслом цилиндре, а вот пассажир был одет только во фрак. Он не опускал стеклянного окошка, потому что лошадь часто спотыкалась, к тому же мокрый снег тушил его сигару; спать было слишком холодно, а кроме того, под крышей кеба ярко горели на ветру два фонаря. И в моргающем свете висевшего внутри экипажа светильника со вставленной в него свечой пастух-маньчжур, что пас на равнине овец, оберегая их от волков, впервые в жизни увидел фрак. Правда, он рассмотрел его не слишком отчетливо (к тому же фрак был весь мокрый), и все же для него это был взгляд, брошенный на тысячелетие в прошлое, ибо китайская цивилизация намного старше, чем наша, и, следовательно, когда-то давно она, возможно, знала подобную одежду.

Пастух разглядывал фрак совершенно спокойно, ничуть не удивляясь новой, невиданной вещи, – если она действительно была невиданной в Китае, – он смотрел на него неторопливо и задумчиво, в незнакомой нам манере, и, добавив к своему мировоззрению ту малость, которую можно было извлечь из созерцания элегантного экипажа, пастух вернулся к размышлениям, насколько вероятно, что нынешней ночью появятся волки. Время от времени он мысленно обращался за утешением к старинным китайским легендам, хранившимся в его памяти именно для таких случаев. А в такую ночь, как эта, пастух особенно нуждался в ободрении. Сейчас он вспоминал легенду о женщине-драконе, которая была прекрасна, как цветок, и не имела себе равных среди людских дочерей; ни один мужчина не смог бы отвести от нее глаз, несмотря на то что ее отец был дракон – правда, из тех драконов, что вели свое происхождение от древних богов, и поэтому все поступки женщины-дракона несли печать божественности, совсем как у первых представителей ее племени, которые были святее самого Императора.