Лорд Дансени – Послание из тьмы (страница 69)

И долго стояла так Рахиль, с трепетом ожидая ответа Бога.

Но Бог молчал.

И нет ничего страшнее на земной тверди, в небесах и на простертом между ними облачном покрове, чем молчание Бога. Когда Бог молчит, исчезает время, гаснет свет, день и ночь становятся неразличимы, а во всех мирах воцаряется изначальная пустота. Прекращается всякое движение, останавливаются реки, затихают морские штормы, цветущее больше не цветет, пока Бог не произнесет Слово. Никакое земное ухо не может выдержать этой грохочущей тишины, никакому земному сердцу не выстоять против наплыва изначальной пустоты. Только сам Бог, когда он молчит, сохраняет жизнь в сотворенной им Вселенной. Только он – жизнь всей Жизни.

И даже Рахиль, наделенная самым большим долготерпением, что встречается в роде людском, – даже она не могла вынести это бесконечное молчание Бога. Снова обратила она свой взор к Невидимому, снова воздела материнские руки – но натолкнулись они на твердую, точно камень пустоту. И тут, подобно кремню, возжигающему огонь, искры гнева породили пламя слов, полыхнувшее из ее уст:

– Значит, ты не услышал меня, Вездесущий, ты не понял меня, Всепонимающий – или я должна растолковать тебе каждое слово? Я, твоя недостойная служанка? Так осознай же, о Твердолобый, как я изнывала от ревности, когда Иаков изливал себя в мою сестру – так и Ты ополчился на моих детей за то, что они предпочли Тебе других богов и измазали идоложертвенной копотью стены Твоего города. Однако даже я, слабая женщина, обуздала свой гнев, сжалилась – ради Тебя, как я тогда думала, Всепрощающего! Сжалилась над Лией и Иаковом, а он в ответ тоже сжалился надо мной и простил меня. Заметь же, Бог, это сделали мы, всего лишь люди, бедные и преходящие: мы преодолели зло своей ненависти, тогда как Ты… Ты, всемогущий, сотворивший все и вся, Ты, начало и конец всего сущего, Ты, перед которым мы – малая капля в огромном море, Ты не хочешь проявить жалость. Я готова признать, что жестоковыйность моего народа подобна упрямству ребенка, который не выносит никакого принуждения над собой; однако Ты же Бог, Ты – господин всего изобилия, не должно ли Твое всетерпение смилостивиться над детским озорством и Твоя милость – над их заблуждениями? Разве должно быть так, чтобы перед лицами Твоих ангелов дщерь человеческая стыдила Тебя и они говорили: вот, эта женщина, слабое смертное существо, смогла усмирить свой гнев, а Бог, повелитель всех миров, служит Своему гневу, как последний раб. Нет, Бог, не может оказаться такого, чтобы Твое сострадание было небезгранично, ибо тогда небезграничен Ты сам и тогда… Тогда ты не бог. Тогда ты – не тот Бог, которого я создала из своих слез и голос которого вызвал во мне сострадание к моей испуганной сестре, тогда ты – чуждый людям бог: бог гнева, бог наказаний, бог мести. И я, Рахиль, которая любила Любящего, служила Милосердному, я, Рахиль, отвергаю тебя перед лицом твоих ангелов! Возможно они – те, кто в страхе сгрудились сейчас позади меня, тобою избранные, твои пророки, – возможно они преклоняются перед тобой, но я, смотри же, я, Рахиль, я, Мать, я не склоняюсь! Вот я встала с колен, иду прямо к тебе, прохожу между тобой и твоим словом. Я готова вступить с тобой в спор, прежде чем ты расправишься с моими детьми, и вот я обвиняю тебя: твое слово, бог, противоречит твоей сущности, а твоя гневная речь – это измена твоему собственному сердцу. Вот так, оказывается, на самом деле судит бог: в разладе между собой и собственным словом! Если ты в самом деле готов излить свой гнев, тогда низвергни и меня во мрак, к моим детям, так как не хочу больше видеть твой искаженный жестокостью лик, нестерпимо мерзка мне свирепая злоба твоей ревности. Если же Ты – Милосердный, тот, которого я любила с самого рождения и чьим учением всегда жила, тогда дай же мне удостовериться в этом! Посмотри мне в лицо сияющим взглядом Твоей милости, не трогай моих детей и пощади Свой святой город!

После того как вонзила Рахиль в небеса меч своих слов, силы вновь покинули ее. Она рухнула на колени, запрокинула лицо к небу, сомкнула веки так, как сомкнуты они не у спящих, а у мертвецов, – и замерла в ожидании Решения.

Испуганно отступили от нее патриархи и пророки, ожидая, что вот-вот молния сразит преступницу, осмелившуюся спорить с Богом. Но, даже отступив насколько возможно, боязливо поглядывали они на черную тучу, закрывающую сейчас небеса. Однако никакого знамения не последовало.

Ангелы же, давно укрывшиеся от нахмуренного взора Бога под своими крыльями, дрожа, смотрели сквозь перья на дерзкую, которая возвысила голос против их Всемогущего Властителя. И вдруг с изумлением увидели, как яркий свет снизошел на лик Рахили, озарив ей чело. Как сделалось светозарным ее тело, а слезы на щеках Матери засверкали подобно утренней росе.

С запозданием ангелы поняли, что это Бог устремил Свой любящий взгляд на дщерь свою. И еще они поняли: Бог больше любит тех, кто отрицает Его слова Высшим Отрицанием, чем послушного слугу, который без ропота подчиняется Его воле. Вот так возлюбил Он Рахиль за глубину ее веры и нетерпимость ко злу.

И исчезли все страхи ангелов, бестрепетно они выглянули из-под крыльев, чтобы убедиться: вновь вернулся свет и Божественное великолепие, а небосвод напитан блаженной синевой. Снова слышен в небесных чертогах звонкокрылый полет херувимов, и серебряный ветер овевает их, и сладкозвучной рекой потекли звуки чудесного хорала. А Божественный лик, прежде скрытый за пеленой гнева, теперь исполнен сиянием. Все ярче и ярче оно, вот уже не в силах его вместить даже просторы небесных чертогов, и бурлящие потоки света, излившись наружу, заполняют мир.

И, знаменуя святое согласие, слились в едином радостном гимне голоса ангелов с голосами умерших праведников.

Однако смертные там, внизу, на грешной Земле, вечно отдалены от небесных событий, и они все еще не поняли, что их судьба уже решилась не в сторону погибели. Они все еще ждали смерти, лежа ниц на мостовых оскверненного ими города, до сих пор объятых тьмой. Но вдруг почувствовали они, как что-то изменилось – словно бы тихий шум мартовского ветра овеял их. Робко взглянули люди вверх и замерли, изумленные: расступились облака, и в просвете меж ними видна небесная лазурь и радуга на ней.

И всеми семью цветами ее лучей оросили Землю слезы Рахили, Матери смертных.

Иоганн Георг Теодор Грэссе

Профессор Грэссе (1814–1885) – видный немецкий ученый, латинист (некоторые из составленных им словарей, а также его переводы раннесредневековых хроник до сих пор остаются классическими!), библиограф, историк, фольклорист и литератор. В каком-то смысле его можно назвать одним из отцов «фольклорной фантастики», причем не только немецкой: Грэссе едва ли не первым в мире решил не ограничиваться научной записью фольклора (в том числе «волшебного», «демонического» и выдержанного в стиле «городских легенд»), но и, отдельно от академической деятельности, использовать обнаруженные сюжеты как основу для произведений авторской, художественной литературы, напоминающих современную фэнтези. Предлагаем читателям одну из таких его работ. Это первое и пока единственное произведение профессора, переведенное на русский язык, – хотя только фольклорных текстов в научной и литературной обработке он за свою жизнь подготовил 3206!

Заутреня в Ландсберге

Это история о том, до чего трудно иногда бывает различить яркий свет полной луны и неяркий свет зимнего солнца. А также о шубке на беличьем меху, крытом дамаскетовой тканью. И об одиночестве. О да, о нем – прежде всего.

Дело происходило много лет назад, в Ландсберге. Собственно, ничего бы и не случилось, не будь старая женщина, о которой мы сейчас говорим… назовем ее Марта, хотя вообще-то она носила совершенно иное имя… так вот, ничего бы не случилось, не будь она так одинока. Фрау Марта прожила долгую жизнь, которую все считали счастливой, она была образцовая дочь и сестра, потом – образцовая жена, образцовая мать, образцовая прихожанка. Но муж ее умер несколько лет назад, братья и сестры еще раньше, а уж родителей и вовсе давно не было на свете. Дети же, все теперь люди среднего возраста и старше, жили отдельно, своими семьями. В большом доме фрау Марты сейчас обретались, кроме нее, еще какие-то дальние родственники, они были вежливы и почтительны, но все же это – родня лишь по названию, не согревающая душу…

Старая женщина сидела у окна и смотрела на рыночную площадь. Там все было как в прошлые годы, когда ее дети были маленькими и даже когда она сама была маленькой: Ландсберг из числа тех довольно многочисленных в Германии городков, где время словно бы замирает. Именно сейчас на площади кипело веселье: добрые бюргеры готовились к грядущему Рождеству.

Фрау Марта вздохнула. Ей не с кем было отмечать Рождество – во всяком случае, в семейном кругу. Впрочем, она действительно оставалась образцовой прихожанкой и, значит, на завтрашней утренней службе ей надлежало оказаться раньше всех. И выглядеть там соответственно.

За окном ночной сторож торжественно прокричал: «Десять часов!» – и почти сразу вслед за этим шум уличного веселья дисциплинированно затих: горожане начали расходиться по домам. Старая Марта снова тяжело вздохнула, потихоньку, чтобы не услышал никто из ютившихся в соседних комнатах родственников, напела сама себе рождественскую песенку – и занялась подготовкой к завтрашнему дню.