Лорд Дансени – Послание из тьмы (страница 37)
– Но вы же не верите, что… – опять начал я.
Виш взглянул на Клейтона, который снова, погрузившись в свои мысли, таращился на огонь.
– Верю, более чем наполовину как минимум, – ответил он.
– Клейтон, – позвал я, – фантазия ваша просто превосходна. Бóльшая ее часть не плоха и так, но это исчезновение… в него невозможно не поверить. Скажите же, что вы все выдумали!
Он внезапно поднялся на ноги, вышел на середину комнаты и повернулся ко мне. С минуту он будто разглядывал собственные ботинки, затем глубокомысленно уставился на стену напротив. А потом медленно поднял обе руки прямо перед собой и начал…
Тут самое время заметить, что Сандерсон – масон, член ложи Четырех королей, что он посвятил себя изучению и осмыслению тайн масонства в прошлом и настоящем и числится далеко не последним среди своих собратьев. За движениями Клейтона его покрасневшие глаза следили с неподдельным интересом.
– Неплохо, – одобрил он, когда Клейтон остановился. – Знаете, у вас получилось очень складно. Только об одной небольшой детали вы позабыли.
– Знаю, – ответил Клейтон. – Думаю, что могу назвать ее.
– Ну и?..
– Это… – сказал Клейтон, как-то странно повернулся, изогнулся и вытянул руки.
– Да.
– Вот в этом он и не мог разобраться, – кивнул Клейтон. – Но откуда вам?..
– Бóльшую часть вашей истории, и особенно каким образом вам удалось все выдумать, я вообще не понимаю. Но как раз с этой ее стороной знаком. – Он задумался. – Подобная последовательность жестов связана с определенной эзотерической ветвью масонства. Возможно, вы посвящены. Если же нет – то как?.. – Он помедлил еще. – Не вижу ничего плохого в том, чтобы показать вам нужное движение. В конце концов, если вы допущены к тайнам, то и так все знаете, а если нет – то нет.
– Ничего я не знаю, – ответил Клейтон, – кроме того, что этот бедняга творил здесь прошлой ночью.
– Ну, в любом случае… – начал Сандерсон, бережно водружая свою длинную трубку на каминную полку. Затем он быстро проделал несколько пассов руками.
– Так? – спросил Клейтон, повторяя за ним.
– Так. – Сандерсон снова взял трубку.
– Ну вот, теперь я могу сделать все в нужной последовательности и не ошибиться.
Клейтон встал перед угасающим камином и улыбнулся. В этой улыбке, как мне показалось, сквозила неуверенность.
– Я начинаю, – предупредил он.
– По-моему, лучше не надо, – откликнулся Виш.
– Все нормально, – сказал Эванс. – Материя не исчезает. Вы же не думаете, что какой-то фокус-покус отправит Клейтона в обитель теней? Ничего подобного! Вы можете стараться, Клейтон, пока у вас руки не отсохнут.
– Не думаю, – сказал Виш, вставая, чтобы приобнять Клейтона за плечи. – Вы почти меня убедили, и я не хочу видеть ничего такого.
– Батюшки, – заметил я, – да Виш попросту струсил!
– Ну и струсил, – с нажимом ответил Виш, то ли действительно испугавшись, то ли притворяясь. – Я верю: если он сделает все правильно, то исчезнет.
– Ничего с ним не случится! – воскликнул я. – У человека есть только один путь за пределы этого мира, и Клейтону до него остается лет тридцать. Да и в придачу… Какой из него призрак?! Вы же не думаете…
Виш дернулся, прервав меня на полуслове. Он отодвинул наши кресла и, отойдя, остановился возле лакированного столика.
– Клейтон, – заявил он, – вы глупец.
Клейтон воспринял это заявление с юмором: он улыбнулся.
– Виш прав, а вы все ошибаетесь. Я могу исчезнуть. Если я повторю все эти жесты до одного, то, когда я в последний раз взмахну руками – вот так, вуаля! – этот коврик опустеет, вас от удивления хватит удар, а прилично одетый джентльмен весом в пятнадцать стоунов очутится в мире теней. Я в этом уверен, и вы тоже убедитесь. Я отказываюсь спорить. Приступим же!
– Нет, – сказал Виш, сделав шаг вперед, но остановился, когда Клейтон, воздев руки, начал повторять движения призрака.
К тому времени все мы были уже на взводе из-за опасений Виша. Мы глаз не сводили с Клейтона – уж я-то точно, – и чувство было такое, будто кости у меня стали во сто крат тяжелее. И тогда с какой-то спокойной невозмутимостью Клейтон начал наклоняться, двигаться, махать руками и шевелить ладонями. Чем ближе он был к завершению, тем больше росло напряжение, так что даже зубы заныли.
Заключительный жест, напомню вам, состоял в том, чтобы широко развести руки и воздеть лицо к небу.
Когда он приступил к этому последнему жесту, я даже дышать перестал. Глупо, конечно, но, когда тебе рассказывают истории о призраках, возникает такое чувство… После ужина, в странном, старом, темном доме… Может, все-таки…
И тут Клейтон остановился – на одно бесконечное мгновение, с раскинутыми руками и поднятым вверх лицом, уверенным и ясным в ярком свете висячей лампы. Мы застыли, как будто это мгновение тянулось целый век, а потом одновременно испустили что-то, наполовину представлявшее собой облегченный вздох, а наполовину возглас «Нет!». С виду все оставалось прежним. Бессмысленно! Его история оказалась выдумкой, истины в ней не нашлось ни на грош! И тут лицо Клейтона изменилось.
Оно изменилось. Изменилось, как меняется освещенный дом, когда свет в нем внезапно гаснет. Взгляд остановился, улыбка застыла на губах, и так он и стоял, лишь немного покачиваясь.
Прошло еще одно мгновение, равное эпохе. А потом внезапно кресла заскрипели, вещи попадали на пол, и все пришло в движение.
Колени Клейтона подогнулись, он повалился вперед, но Эванс подскочил и подхватил его.
Мы все были ошеломлены. С минуту никто и двух слов связать не мог. Мы верили – и все равно не могли поверить. Я очнулся, стоя на коленях перед ним. Жилет и рубашка Клейтона были расстегнуты, и Сандерсон пытался нащупать пульс.
Ну вот и все. Факт был налицо, и нам больше не было нужды торопиться, чтобы осознать его. В тот час он совершился – и по сей день гнетет мои воспоминания своей черной тяжестью. Клейтон действительно переместился в мир, который лежит так близко и одновременно так далеко от нашего, и отправился туда единственным путем, доступным смертному. Но в самом ли деле инструкция несчастного призрака отправила его туда или его попросту хватил удар посреди рассказа, как уверяли нас те, кто производил вскрытие, – не мне решать. Это одна из тех необъяснимых загадок, которым суждено оставаться неразрешенными до второго пришествия.
Все, что мне в конечном итоге нужно знать, – что в тот момент, когда Клейтон закончил свои движения, он изменился в лице, покачнулся и упал перед нами – мертвый!
Косматый народ
Могут ли эти кости ожить?
Казалось бы, странный вопрос. Что может быть менее выразительным, более немым и мертвым – во всяком случае, для неопытного взгляда! – чем тускло-охристые обломки костей и серые обломки каменных орудий? Пускай это самое древнее, что осталось от человека, – много ли толку от столь сухого остатка? Кости лежат в музейных витринах, рассортированные по принципам, которых большинство из нас не понимает, отмеченные диковинными названиями: шелль, мустье, солютре… Мы догадываемся о связи этих названий с местами первых находок во Франции: городом Chelles, пещерой Lе Moustier, деревушкой Solutré; мы всматриваемся сквозь музейное стекло со смутным и мимолетным интересом, уверенные, что прозрели и постигли историю нашего полуживотного прошлого, а потом следуем дальше. О, первобытный человек, говорим мы. О, кремневые орудия. С этими орудиями он охотился на мамонта.
Почти никто из нас не осознает, какой безжалостный перекрестный допрос учинила наука этим молчаливым, запирающимся, косноязычным свидетелям прошлого – и как много нового сумела узнать за последние несколько лет.
Одним из самых поразительных результатов этой недавней работы является постепенное осознание того, что значительная доля обработанных орудий и некоторые наиболее древние кости, ранее считавшиеся безусловно человеческими, теперь приходится считать продуктом труда и, соответственно, останками существ, очень человекоподобных во многих отношениях, но, строго говоря, не принадлежащих к человеческому роду. Впрочем, к человеческому
Человекоподобные кости и кремневые орудия появляются в Европе очень давно, старейшим из хранящихся в музеях, может быть, даже больше миллиона лет, но появление действительно человеческих существ, умственно и анатомически соответствующих нам, датировано древностью не намного большей, чем двадцать-тридцать тысячелетий. Так что настоящие люди появляются в наших краях именно в это время; другое дело, что мы пока не можем сказать, откуда они пришли. А их предшественники – своеобразные животные, пускай изготовляющие орудия и пользующиеся огнем, подобные людям, но все-таки не люди, – они исчезли с лика Земли именно потому, что пришел настоящий человек, наш прямой предок.
Наука уже выделяет четыре разновидности этих псевдолюдей, причем весьма вероятно, что вскоре будут выделены новые. Один странный вид изготовлял орудия, сейчас называемые шелльскими: они найдены во множестве, и трудно отыскать музей, который не мог бы ими похвастаться. Эти обработанные куски кремня, формой больше всего напоминающие подошву с лезвиями вдоль обеих сторон, сохранились в отложениях, чей возраст, судя по всему, составляет триста-четыреста тысячелетий. Шелльские рубила огромны, в три-четыре раза больше тех орудий, которыми пользовались люди современного типа, при этом они отнюдь не просты в изготовлении. Безусловно, их творцы обладали умным мозгом, а также большими неуклюжими руками, способными зажать в горсти не только рубило, но и просто обломок скалы. При всем этом костных остатков, связанных с шелльской культурой, фактически не существует: пока что обнаружен лишь один незначительный фрагмент – не имеющая подбородочного выступа удивительно массивная нижняя челюсть, зубы которой гораздо более специализированные, чем у современного человека. Мы можем только гадать, как выглядел тот таинственный представитель предчеловеческого племени, который пережевывал этой челюстью пищу и обрушивал на своих врагов удары каменного рубила – громадного и несуразно тяжелого для нас, но вполне удобного для него. Очень вероятно, что он был подлинным великаном, по всем телесным параметрам превосходящим современного человека. Если так, то ему было по силам схватить одной рукой за холку пещерного медведя, а другой – за горло саблезубого льва. Но на самом деле мы ничего о нем не знаем. У нас есть только хранящаяся в одном музее огромная челюсть, хранящиеся во многих музеях каменные лезвия – и неистощимый простор для догадок.