Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 6)

– Мораньо! – сказал ему Родригес. – Там, у меня на кровати, лежит дохлый паук.

– Дохлый паук, господин? – переспросил Мораньо с таким озабоченным видом, словно доселе ни один паук не смел осквернить своим присутствием мрачную спальню.

– Да, – подтвердил Родригес. – Поэтому я буду требовать, чтобы по пути на войну ты содержал мою постель в порядке.

– Господин! – отвечал Мораньо. – Ни один паук – ни живой, ни мертвый – больше не приблизится к вашей постели…

Вот так получилось, что наша компания из одного человека, в поисках приключения идущего на север по дорогам Испании, стала компанией из двух человек.

– Господин! – сказал Мораньо Родригесу. – Поскольку я не вижу того, кому я служу – а он обычно встает рано, – я боюсь, что с ним могло случиться несчастье, в котором обвинят именно нас, поскольку здесь больше никого нет; хозяин же мой находится под особой защитой конной жандармерии, в просторечии именуемой Ла Гардой, поэтому мне кажется, что не будет ничего плохого, если мы отправимся на войну как можно скорее.

– Вот как, жандармы покровительствуют хозяину! – заметил Родригес с таким удивлением в голосе, какого он никогда прежде себе не позволял.

– Но, господин, – пояснил Мораньо, – иначе и быть не может. Уже столько кавалеров – из тех, кто переступил порог гостиницы и отужинал в этом зале, – исчезли без следа и столько подозрительных следов – например, кровавых пятен – было здесь найдено, что хозяину не оставалось ничего другого, как щедро платить жандармам, чтобы они его покрывали.

И с этими словами Мораньо повесил через плечо железный котелок на ремнях и большую сковородку, а затем снял с крюка в стене широкую войлочную шляпу.

Взгляд Родригеса с неприкрытым любопытством остановился на огромных кухонных принадлежностях, свисающих с кожаной перевязи, и Мораньо понял, что его молодой хозяин не совсем понимает значение всех этих приготовлений; поэтому он сказал ему так:

– На войне, господин, нужнее всего две вещи – хорошая тактика и хорошая кухня. Первая идет в ход, когда военачальники говорят о своих победах и когда историки пишут о войнах в летописях. Военному делу необходимо учиться, господин, и без него ни о какой войне не может быть и речи; однако, когда война уже идет и когда войска встают лагерем на поле битвы, наступает время для кухни, ибо, не получив пищи, человек в большинстве случаев склонен оставить своего противника в живых, тогда как накорми его хорошенько – и он начинает чувствовать такой душевный подъем, что не может вынести и вида врагов, разгуливающих между своих палаток, и испытывает сильнейшее желание прикончить их на месте. Да, господин, хорошая кухня на войне – первейшее дело, а когда войны заканчиваются, вы – образованные сеньоры – должны изучать тактику и стратегию.

И, услышав эти слова, Родригес понял, что в мире существуют истины, которым не учили в расположенной неподалеку от принадлежавших его отцу долин школе Святого Иосифа, где в детстве он постигал книжную премудрость.

– Мораньо! – сказал он. – Давай же немедленно покинем нашего хозяина, чтоб ни в какой мере не помешать жандармам.

Стоило только упомянуть о Ла Гарде, как новый слуга Родригеса заторопился; уста Мораньо замкнули кладезь его премудрости, и оба они покинули гостиницу «Рыцарь и дракон».

Когда же Родригес увидел закрывшуюся за ним мрачную дубовую дверь, в которую он с такой настойчивостью стремился войти и через которую только что вышел навстречу солнцу – вышел благодаря многим предосторожностям и некоторому везению, – он почувствовал огромную благодарность к Мораньо. И правда, если бы не зловещие намеки последнего и – сверх всего – не его замечание, что хозяин не хотел впустить Родригеса оттого, что молодой человек ему понравился, одного только мрачного вида темной опочивальни могло бы оказаться недостаточно, чтобы подвигнуть Родригеса принять все меры для собственной безопасности и тем положить конец страшным делам, творящимся в гостинице.

Вместе с благодарностью испытывал молодой человек и нечто весьма напоминающее угрызения совести, ибо понимал, что из-за него Мораньо не получил своего очередного жалованья – золотого кольца Родригеса с сапфиром в золотой оправе – и что теперь бедняга и вовсе лишился источника средств к существованию. Поэтому молодой человек снял с пальца свой перстень и отдал его Мораньо целиком, вместе с камнем.

Выражения благодарности, в которых рассыпался Мораньо, были – в полном соответствии с той эпохой – весьма цветистыми и могли бы показаться смешными, попытайся я воспроизвести их перед современным читателем, который на месте Мораньо сказал бы просто: «Ты чертовски любезен, старина. Я страшно тебе благодарен!» – и этим бы ограничился.

Именно поэтому я просто отмечу здесь, что Мораньо был весьма доволен, о чем и сообщил своему господину, а Родригес, в дополнение к светлой радости, которую испытывает каждый, кто совершил щедрый и бескорыстный поступок, обнаружил в своем сердце еще одно чувство, какое дарит нам если не удовольствие, то по крайней мере спокойствие (во всяком случае, пока это нам не надоест), а именно возросшее ощущение безопасности; в самом деле, пока перстень оставался на его пальце и пока Мораньо не получил то, что ему причиталось, даже в самый благородный ум не могла не закрасться мысль, что однажды темной ветреной ночью Мораньо таки явится за своим жалованьем.

– Господин! – сказал Мораньо, разглядывая сапфир, который помещался на его мизинце близ первого сустава – единственный камень среди целого ряда пустых оправ. – Вы, несомненно, очень богатый человек.

– Да, – откликнулся Родригес и похлопал рукой по ножнам, в которых свисал с перевязи кастильский клинок.

Заметив, что Мораньо с недоумением рассматривает россыпь мелких зеленых изумрудов, украшавших голубой бархат ножен, он пояснил, что шпага и есть его главное и самое большое богатство.

– На войне, – сказал юноша, – можно завоевать все что угодно, а для клинка нет ничего недоступного. Правда, в заведении Святого Иосифа меня учили, что всем, чем владеет человек, управляют записи на пергаменте и традиции, однако именно хороший клинок кладет начало богатству и позволяет человеку им завладеть. Так сказал отец, прежде чем оставить мне эту шпагу, которая в прежние времена уже завоевывала прекрасные замки со множеством башен.

– А что стало с теми, кто обитал в тех замках до того, как к ним пришла шпага? – поинтересовался Мораньо.

– Они умерли и в печали отправились прямо в ад, – пояснил Родригес. – Так поется в старинных балладах.

После этого некоторое время оба шли молча. Между тем Мораньо – обладатель низкого лба, этого вместилища ума, и обширного чрева, что могло навести постороннего на мысль об ограниченности его умственных способностей, – отнюдь не был лишен способности думать. Как бы медлительны ни были его мысли, он, несомненно, о чем-то размышлял. Неожиданно морщины на невысоком лбу Мораньо разгладились, он весело поглядел на Родригеса, и они пошли по дороге рядом друг с дружкой.

– Господин! – сказал вдруг Мораньо. – Когда на войне вы станете выбирать себе замок, пусть он будет прежде всего таким, чтобы его легко было оборонять, потому что, как гласят старинные песни, захватить любой замок проще простого – так же просто, как в горячке боя легко с ходу взять приступом неприятельские траншеи. Однако, когда войны заканчиваются, наступает пора томительного бездействия и праздности, – время, когда от нечего делать мы начинаем рисковать своей душой, пусть и не переходя черты, за которой ее уже не смогут спасти наши добрые святые отцы.

– Отнюдь нет, Мораньо, – возразил Родригес. – Ни один человек, как учили меня в школе Святого Иосифа, не должен подвергать опасности свою душу.

– Так-то оно так, господин, – отвечал Мораньо, – но ведь человек на войне подвергает опасности тело и все же надеется уцелеть благодаря сноровке и умению обращаться со шпагой; точно так же человек мужественный, с возвышенной душой и благородным сердцем может подвергнуть свою душу риску и все же надеяться привести ее в конце концов к спасению…

– Не совсем так, – заметил на это Родригес и замолчал, погрузившись в размышления о том, что преподавали ему по этому поводу в заведении Святого Иосифа, однако так и не смог вспомнить ничего конкретного.

Так они шли в молчании; Родригес раздумывал о духовном, а Мораньо, хоть и не сразу, обратился к мыслям более земного плана.

Некоторое время спустя Родригес снова обрел способность замечать яркие цветы вдоль дороги и без труда – что свойственно юным – вышел из своей глубокой задумчивости; поглядев по сторонам, Родригес увидел, как волшебство весны заставляет играть удивительными красками всю красоту Испании, и тогда он поднял голову, и сердце его возрадовалось вместе с анемонами – так умеют радоваться сердца людей только в молодом возрасте. Мораньо же продолжал думать о своем.

Прошло довольно много времени, прежде чем прихотливые мысли Родригеса оторвались от цветов, ибо среди этих ранних, нежных ростков весны его юношеским фантазиям было свободно и легко, словно среди самых близких родственников; именно поэтому мысли его пренебрегали пыльной дорогой и бедным толстым Мораньо. Но как только разум Родригеса расстался с красотой цветов, наш молодой человек взглянул на Мораньо и сразу же понял, что его слуга целиком погружен в какую-то заботу; он, однако, продолжал хранить молчание, давая время мысли Мораньо созреть и оформиться, потому что суждения его простого ума уже начинали нравиться Родригесу.