Лорд Дансени – Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины (страница 3)

Мясо вепря оказалось холодным и жестким, но на полке на стене Родригес заметил тарелку еще с каким-то блюдом, рядом с которой лежал сильно попорченный крысами каравай. И юноша спросил, что это за мясо.

– Язык единорога, – тотчас ответил слуга и, когда молодой человек велел подать себе это блюдо, поставил тарелку перед ним.

Не без опаски приступив к этому кушанью, Родригес остался весьма им доволен, хотя я подозреваю, читатель, что язык единорога принадлежал какой-нибудь старой лошади; тот век был веком доверчивых людей, как, собственно, и все остальные века. Одновременно наш молодой человек указал на трехногий табурет, приютившийся в углу, затем на стол, на мясо и наконец сделал знак слуге, который, сообразив, что ему позволяют вернуться за стол, с готовностью возобновил свою трапезу.

– Как твое имя? – спросил Родригес, когда оба они оказались за столом.

– Мораньо, – ответил слуга, хотя вы, конечно, понимаете, что, отвечая Родригесу, он не мог говорить так кратко. В данном случае я просто довел до сведения читателя суть его ответа, так как названный Мораньо присовокупил к ней всякие испанские слова, которые в нашем современном испорченном языке примерно соответствуют таким понятиям, как «босс», «начальник» и «командир», и благодаря которым его речь прозвучала вполне учтиво и почтительно, как это было принято в Испании в те далекие времена.

Я уже упоминал, что Родригес редко беспокоился о прошлом и заботился в первую очередь о грядущем; именно о своем будущем он и задумался, когда спросил у Мораньо:

– Почему твой достойный, превосходный хозяин в первый раз захлопнул дверь перед самым моим носом?

– А он так поступил? – осведомился Мораньо.

– Он даже счел необходимым задвинуть засовы и накинуть обратно крючки и цепи, хотя я не сомневаюсь, что у него могли быть для этого какие-то важные причины.

– Да, – задумчиво ответил Мораньо, поглядывая на Родригеса. – Он мог так поступить. Вероятно, вы ему просто понравились.

Вот уж воистину Родригес был самым подходящим молодым человеком, чтобы послать его одного в широкий мир с одним лишь клинком и мандолиной, ибо обладал он проницательным и острым умом. Он никогда не настаивал на том, что ему любопытно было узнать, однако все произнесенные слова, которые могли означать что-то важное, запоминал и хранил в памяти, позволяя событиям разворачиваться дальше; таким образом, наш молодой человек действовал подобно охотнику, который, убивая дичь, оставляет ее на месте, а сам движется дальше, за новой добычей, и в конце концов возвращается домой тяжело нагруженный трофеями, в то время как дикарь потрошит и пожирает свою первую жертву на том месте, где она упала.

Прости меня, читатель, но, думаю, услышав, что сказал Мораньо, ты мог бы воскликнуть: «Да разве так обращаются с теми, кто пришелся тебе по душе?!» – но Родригес ничего такого не сказал. Зато он обратил внимание на перстни, коими были во множестве унизаны пальцы Мораньо. Все это были изящные золотые изделия, в которые некогда были вставлены драгоценные камни, о чем свидетельствовали зияющие пустые оправы; в наши дни эти перстни были бы бесценны, однако в те времена, когда ремесленники трудились, во-первых, ради искусства и, во-вторых, ради радости, которую приносила им работа – а было это задолго до того, как искусство и тщание ремесленника стали считаться смешными, когда тонкая работа еще почиталась чем-то само собой разумеющимся, – подобные безделушки ценились не слишком высоко, тем более что были эти перстни не слишком тяжелыми.

Но и по поводу колец Родригес ничего не сказал; ему было достаточно того, что он их увидел. Он только отметил про себя, что все это были не дамские кольца, так как ни один женский перстень не налез бы и на самый тонкий из пальцев Мораньо; следовательно, все они некогда принадлежали кавалерам и вряд ли были подарены ему своими хозяевами, потому что любой, кто владеет драгоценным камнем, носит его на пальце, вставив в перстень, золотые же оправы не изнашиваются, как башмаки, которые господин может в конце концов подарить слуге.

«Нет, – подумал Родригес, – вряд ли Мораньо украл эти украшения, так как вор постарался бы сохранить их целыми или, по крайней мере, с целыми бы и расстался, чтобы выручить за перстни побольше». К тому же лицо Мораньо было честным или, во всяком случае, казалось таковым по сравнению со всем, что окружало юношу в этой гостинице.

Пока Родригес размышлял об этом, Мораньо заговорил вновь.

– Добрый окорок, – сказал он.

Следует заметить, что к этому времени слуга уже покончил с одним из окороков и принялся за другой. Возможно, он сказал так из благодарности за оказанную ему честь и за чисто практические преимущества, вытекающие из данного ему разрешения вернуться к столу; возможно, он просто хотел узнать, будет ли ему позволено расправиться еще с одним куском, а может быть, очарованный открытым лицом Родригеса, он пытался таким способом завязать разговор.

– Ты, наверное, голоден, – заметил молодой человек.

– Хвала Господу, я всегда голоден, – весело откликнулся Мораньо. – Если бы я не испытывал этого чувства, то давно бы умер от истощения.

– В самом деле? – осведомился Родригес.

– Видите ли, – заметил на это Мораньо, – дело обстоит следующим образом: хозяин не кормит меня, и только острое чувство голода заставляет меня красть, то есть добывать себе пищу как раз тем способом, какой вы изволили видеть. Не будь я голоден, я ни за что бы не осмелился так поступить, и тогда…

И Мораньо печально и выразительно взмахнул руками, как бы изобразив полет сухих осенних листьев навстречу смерти и тлению.

– Он не дает тебе никакой еды? – переспросил Родригес.

– Подобным образом многие обращаются со своими собаками, – пояснил Мораньо. – Их тоже не кормят, – тут он радостно потер руки, – и все же собаки не умирают.

– И он ничего тебе не платит? – продолжал допытываться Родригес.

– Ничего, только дает эти кольца.

А сам Родригес, как и подобает каждому настоящему кавалеру, носил на пальце тонкое кольцо – изящную золотую безделушку с оправой в виде четырех крошечных ангелочков, удерживающих прозрачный сапфир. На мгновение молодой человек представил, как хозяин гостиницы берет себе сапфир и как он швыряет кольцо с ангелами Мораньо, однако эта мысль омрачила его настроение совсем ненадолго – не дольше, чем веселое кудрявое облачко, когда оно бросает свою бегучую прозрачную тень на весенние поля Испании.

Мораньо, проследив за взглядом молодого человека, тоже посмотрел на его кольцо.

– Господин, – спросил он, – вынимаете ли вы на ночь клинок из ножен?

– А ты? – в свою очередь поинтересовался Родригес.

– У меня нет шпаги, – ответил Мораньо, – к тому же моя плоть всего лишь простая собачина, которую и охранять-то не стоит; однако вы, чья плоть редкостна, как мясо единорога, нуждаетесь в остром клинке, чтобы оберегать ее. Например, у единорога всегда есть при себе рог, однако даже он иногда засыпает.

– По-твоему, выходит, что спать – плохо? – удивился Родригес.

– Для некоторых – очень плохо. Говорят, бодрствующего единорога невозможно застать врасплох. Что же касается меня, то я всего лишь пес; наевшись окорока, я сворачиваюсь клубком и засыпаю, но дело в том, мой господин, что я-то знаю: утром я обязательно проснусь.

– Ах, – сказал на это Родригес, – утро так прекрасно!

И с этими словами он удобно откинулся на спинку кресла. Мораньо украдкой бросил на него еще один взгляд и вскоре заснул прямо на своем трехногом табурете.

Некоторое время спустя дверь в обеденный зал отворилась, и на пороге появился хозяин постоялого двора.

– Уже поздно, – вскользь заметил он.

Родригес с признательностью улыбнулся в ответ, и хозяин исчез, а молодой человек, оставив Мораньо свернувшимся на полу, куда тот перебрался, разбуженный голосом своего господина, взял со стола свечу, освещавшую обеденный зал, и снова пошел сначала по коридорам гостиницы, а потом по длинной и широкой галерее замка, принадлежавшего некогда древнему и богатому роду, познавшему нелучшие дни, и добрался наконец до своей спальни.

Я не стану тратить слов, описывая эту спальню; если ты, мой читатель, еще не представил ее себе во всех подробностях, то это значит, что ты держишь в руках книгу писателя-неумехи, а если она представляется тебе прибранной и аккуратной, тщательно отремонтированной и свежепобеленной – такой, в которой усталый путник может без опаски заночевать, не чувствуя надвигающейся опасности, – то это значит, что я понапрасну трачу твое драгоценное время. Посему я не стану этого делать и дальше, утомляя тебя, читатель, образчиками «описательной прозы», и подробно рассказывать о том, какая это была мрачная комната с высоким потолком и как царившая в ней ночная тьма подавляла любого, кто остался бы там один.

Итак, молодой человек вошел в комнату и закрыл за собой входную дверь, как делали это многие до него, однако, несмотря на свою молодость, он, в отличие от этих последних, принял и кое-какие меры предосторожности, о которых не подумали его предшественники.

Сначала он вынул из ножен клинок и некоторое время стоял возле входа совершенно неподвижно, прислушиваясь к шороху и писку многочисленных крыс. Оглядев спальню и убедившись, что в нее ведет только одна дверь, Родригес исследовал тяжелую дубовую мебель, украшенную искусной, хотя и почерневшей от времени резьбой, подпорченной к тому же крысами. Он даже отворил дверцы самого большого буфета и потыкал в темноту клинком, дабы выяснить, не спрятался ли там кто, однако резные деревянные головы сатиров смотрели на него равнодушно и холодно, а внутри буфета ничто не шевельнулось. Подумал Родригес и о том, что, хотя на входной двери отсутствует засов, он легко сможет обезопасить себя с этой стороны, поставив поперек входа тяжелую мебель и создав таким образом заграждение, которое на военном языке именуется баррикадою. Тут, однако, ему в голову пришла мысль еще более мудрая. Родригес решил, что затея с мебелью слишком очевидна и что если опасность, которую, казалось, предвещала мрачная и неприветливая комната, действительно грозила постояльцам со стороны двери, которую так легко забаррикадировать, тогда все те благородные кавалеры, которые столь легко расстались со своими золотыми перстнями, украшавшими теперь мизинцы Мораньо, все до единого были совершенными простаками. Нет, что-то более хитроумное, чем заурядное нападение через дверь, позволяло Мораньо получать свое странное жалованье.