Лорд Дансени – Человек, который съел Феникса (страница 46)

– Я читал, что случилось землетрясение, даже два, – протянул я.

– Очень может быть, – сказал он. Мне показалось, что он воспринял мой ответ с некоторым облегчением.

– Вам, должно быть, грустно, – предположил я, – столько времени вы держали мир на своих плечах…

– Мне было очень холодно, – сказал он.

– Холодно? – пробормотал я.

– Вот тут, на шее, у меня как раз располагался Южный полюс, – сказал Атлас. – И руки всегда были мокрыми.

О руках-то я и не подумал.

– Руки? – повторил я.

– Да, они держали два океана, – пояснил Атлас.

Он умолк. Чтобы продолжить разговор, я сказал первое, что пришло в голову. Реплика моя прервала молчание. Перед моим мысленным взором встали картины, которые я когда-то видел.

– Должно быть, колени у вас очень уставали, – сказал я.

– Колени? – удивился он, пройдясь ладонью по правому колену. – Да нет, не особенно.

– А во что вы опирались коленями? – спросил я.

– Да ни во что, – ответил он. – Особо ни во что.

Он сложил вместе кончики пальцев и задумчиво посмотрел прямо перед собой.

– Да, я просто поднялся и сбросил его с плеч долой, – сказал он.

– Да, понимаю, – кивнул я.

В моих словах не было ничего примечательного, но, видно, что-то в моем тоне заставило его резко обернуться ко мне.

– Скажите честно, – задал он вопрос. – Только честно. На ваш взгляд, я поступил правильно?

– Честно?

– Да, скажите, что вы думаете, – повторил Атлас. – Будьте так добры. Сделайте одолжение.

– Если честно, – ответил я, – мне не очень-то нравится, как обстоят дела в мире. Совсем не нравится. И я не согласен с тем, будто ваш поступок ничего не изменил. Откровенно говоря, я считаю, что вам следует вернуться к своим обязанностям.

Он вздохнул, будто соглашаясь с моим ответом, хотя его слова противоречили тому, что я сказал.

– Слишком для этого много в мире науки.

– Это его, мира, проблемы, – возразил я. – А ваше дело – восстановить порядок.

Он опять вздохнул, и во взгляде его было столько тоски, что я испугался – мне показалось, что я только еще больше расстроил его. Я встал, поклонился и ушел, а поскольку он раньше был богом, то, уходя, я пятился и лицо мое было обращено к нему.

Больше я никогда не встречал его в клубе; а поскольку вскоре он покинул Лондон, я так и не узнал, как он решил поступить.

Эксперимент

Однажды зашел у нас в клубе разговор о преступлениях без наказания, и некто по имени Смуэн подытожил все наши истории такими словами:

– Мне известен случай беспримерного убийства, совершенного человеком, оставшимся безнаказанным. Более бесчеловечного преступления и представить себе невозможно, а между тем этот парень даже не предстал перед судом.

– Что же он сделал? – спросил кто-то.

– Он живьем содрал кожу с человека, – сказал Смуэн.

– Невероятно! – воскликнули мы в один голос.

И он поведал нам свою историю.

– Случилось это где-то на Мурманском берегу, – начал Смуэн. – Он снял кожу с живого человека ни за что ни про что. Я услыхал про это из первых уст от одного человека, во время плавания на корабле, в курительной комнате.

– И как же сам-то рассказчик впутался в эту историю? – спросил я.

– Это случилось ночью, в глухом месте; пять человек слышали крики, и все пятеро отказались дать свидетельские показания.

– И отказали в помощи человеку, которому грозила неминуемая смерть?

– Да, и это тоже, – ответил Смуэн.

– Да что же они за люди! – наперебой воскликнули мы.

– То были епископ с женой, – ответил Смуэн, – и охотник с женой и дочерью, которые тоже были охотниками.

– И ни один из них не пришел на помощь?

– Ни один, – сказал Смуэн.

– Непорядочно, – заметил кто-то.

– Действительно, непорядочно, – поддакнул другой.

А остальные промолчали, ожидая продолжения рассказа.

– Человек в курительной комнате на борту русского корабля сказал, что сделал это один из тех чудаков, которые вечно попадают во всякие переделки. Звали его Салкен. На Поморские кресты его привели слухи о том, будто с морских котиков снимают шкуру живьем. Он познакомился с неким Гоунзом, который промышлял котиков, и спросил, правда ли это. Разговор шел в гостинице, после пары стаканчиков виски. Не знаю, что ответил ему Гоунз; мне известно лишь то, что он потом сказал Гоунзу.

Так вот, не знаю, подтвердил Гоунз, будто шкуру с котиков действительно снимают живьем, или нет, но что он точно сказал, так это то, будто мех при этом хорошо сохраняется, а котики, конечно, испытывают боль, но не очень сильную. И вот эти слова, должно быть, сильно заинтриговали Салкена, так крепко засели ему в голову, что ни о чем другом он и думать не мог. Знаете, как бывает с одержимыми какой-то одной идеей. Говорят, он то и дело бормотал себе под нос: «Я должен это проверить».

И что же он делает дальше? Нанимает двух головорезов, настоящих бандитов, которые за полсотни фунтов, что, как говорили, он им отвалил, пойдут на что угодно, и поджидает, покуда Гоунз появится на побережье.

А дальше, говорят, в гостинице за стаканчиком виски он все допытывался у Гоунза, правда ли, что котики не очень сильно страдают, когда с них сдирают шкуру, и повторял, что хочет в этом убедиться. Каким-то образом он выманил Гоунза на берег, чтобы тот ему показал, как легко снимается шкурка таким способом. По дороге Гоунз будто все повторял свой любимый довод: котики, мол, сравнительно холоднокровные животные, потому что обитают во льдах, а оттого им не так больно, когда их обдирают, как было бы нам с вами. Гоунз думал, что для того и идут они на берег, чтобы это проверить, иначе дал бы деру. А про тех двоих Салкен сказал ему, что они живодеры, и это было истинной правдой.

И вот едва они дошли до берега, где было лежбище котиков, Гоунзу заткнули рот и связали; только тут он понял, что за эксперимент готовится. Это было отвратительнейшее преступление. Вокруг расположились котики, будто ожидающие своей участи; но те двое, даже не взглянув на них, раздели Гоунза догола, что уж само по себе жестоко морозной ночью в тех широтах. А потом они принялись сдирать с него кожу.

Через несколько минут Салкен вытащил у него изо рта кляп, и тогда епископ с женой и охотничье семейство услыхали их спор. Они находились слишком далеко, чтобы расслышать слова Салкена, – примерно в полумиле; но Гоунза они слыхали отчетливо и разобрали, чтó он кричал. А кричал он, что для котиков этот способ годится, но для человека убийствен. Однако он не смог переубедить Салкена, и тот велел своим подручным продолжать.

Охотник держался того мнения, что котики находятся в неравном положении с людьми, а это неспортивно; жена с дочерью с ним соглашались – в семейном кругу трудно ждать разнообразия взглядов. Что думали на этот счет епископ и его жена, осталось неизвестным, потому что они не проронили ни слова. Салкен содрал с Гоунза всю кожу, после чего бедняга, конечно, умер.

Едва Смуэн закончил рассказ, разгорелся спор. Одни считали, что Салкена следовало повесить, другие особого законопослушания в этом вопросе не проявили. И как часто бывает в спорах, когда у каждой стороны есть свой резон, мы ни до чего не договорились.

В долине лютиков

Не могу сказать, в каком году случилась эта история. Рассказал мне ее в пору моей ранней молодости старый полковник, старина Чардерс, еще в начале века. Я был слишком юн, чтобы задавать ему вопросы, а потому не уточнил, когда именно это произошло; знаю лишь, что в те времена железные дороги в Энгадине были редкостью, а далее Тузиса[34] их вообще еще не проложили, так что Чардерсу пришлось двинуться в горы на санях.

За давностью лет я забыл, где он остановился на ночь, но до сих пор помню, какого цвета была река, струившаяся с гор за окном у его изголовья: она была бледно-изумрудного цвета, сказал полковник.

Мы случайно встретились с ним в унылой гостинице; он курил трубку в одиночестве и очень скучал, а потому и заговорил со мной, а я был очень польщен, что ко мне обратился человек гораздо, раза в четыре, старше меня. Начав разговор, он поведал всю историю целиком, глядя больше на дым от трубки, чем на меня. Помнится, как ни молод я был, а все ж обратил внимание на то, что одни вещи, о которых он говорил – вроде той изумрудной реки, – он будто воочию видел перед собой в этих клубах дыма, а другие, которые мне как раз казались более существенными, не нашли отражения в его памяти.

Полковник продолжил рассказ на другое утро; припомнил колокольчики под дугой, выкрики возницы и большие круглые печи в гостинице, от которой он отъехал, а еще немецкие слова, которые только что тогда выучил. Направлялся он в место под названием Зильс и рассчитывал прибыть туда к вечеру.

Он поначалу ничего не говорил про красоту гор, будто не видел их своим мысленным взором; они будто внезапно вспомнились ему где-то глубоко за полночь. Он рассказывал, что повалил густой снег, за ним почти ничего не было видно, но полковник сохранил в памяти впечатление невероятной красоты, сокрытой в глухой тиши. Я не вполне понимал, о чем идет речь, и не осмелился переспрашивать, но в моем воображении рисовалось великолепие горных утесов, мрачно нависающих с высот, где буйствовал ветер, и безмятежность озер там, внизу, красоту которых он так запоздало заметил после ночного снегопада при свете, лившемся из окон монастыря, расположившегося высоко на горе.