Лорд Дансени – Человек, который съел Феникса (страница 34)
Поверх алого
А граммофон ответил:
Только вообразите, как леди Клинк стоит, разряженная в пух и прах, раздираемая самыми низменными чувствами, и едва ли не самым недостойным из них была гневная решимость больше не покупать для граммофона новые иглы; другим же была мстительная готовность вовсе не ходить на эту свадьбу, однако ему противостояли мелочное любопытство и желание все-таки посмотреть на таинственную невесту молодого Муча, а также страх пропустить выдающееся светское событие. Эти-то два последних чувства в конце концов пересилили, и леди Клинк отправилась на свадьбу.
Но когда она увидела, что это Бланш заполучила юного Муча, ярость ее не имела пределов. От гнева леди Клинк буквально остолбенела; она не преклоняла колен и не садилась, даже когда это требовалось по правилам этикета, и никто не мог заставить ее взять себя в руки и вести себя как следует. Именно поэтому свадьба Гарольда и Бланш оказалась в итоге последним светским мероприятием, на котором побывала леди Клинк; уже на следующий день о недостойном поведении сей дамы стало известно столь высокопоставленным особам, что лорд-камергер[27] тотчас исключил ее из числа лиц, допущенных ко двору; говорят, он собственноручно вычеркнул ее имя из списков придворных красными чернилами, а страницу, на которой оно было написано, вырвал серебряными щипцами. С тех пор о леди Клинк никто никогда не слыхал. Что касается Гарольда и Бланш, то они стали жить-поживать да добра наживать.
Кстати, впоследствии Бланш часто видели в залах большого магазина на Пикадилли, где она живо интересовалась условиями контрактов и изучала организацию современного обслуживания.
Возвращение
Эй, вы здесь? Я говорю с вами по радио. Надеюсь, вам хорошо меня слышно?
Вы, наверное, хотите услышать историю о привидениях, о духах. Настоящую историю из личного опыта, а не какой-нибудь пересказ пересказа… Эта история приключилась со мной, так что, возможно, это самая личная история, какую вы когда-либо слышали.
Начну, пожалуй, с того, что я был очень далеко, когда меня вдруг охватило непреодолимое желание вновь побывать в тех местах, которые я знал очень, очень давно. Я сказал «начну» потому, что должен же я с чего-то начать; что касается моих скитаний в отдаленных краях, где я оказался по воле рока, то они не имеют почти никакого отношения к моей истории. Достаточно будет сказать, что я тотчас отправился в путь, двигаясь на крыльях желания столь сильного, что оно, казалось, не оставляло мне никакого выбора, и спустя какое-то время вернулся в деревню, где мне был знаком каждый дымоход. Я знал здесь и каждую тропку, и даже отходящие от них узкие стёжки шириной в полшага, по которым дети убегают в свои собственные зачарованные сады, отысканные или устроенные ими среди трав; впрочем, многие из этих узких дорожек сильно изменились за время моего отсутствия. А отсутствовал я очень, очень долго.
Впрочем, старая пивная «Лесничий», стоящая на углу, осталась прежней. Именно туда я направился в первую очередь; никакой особой цели у меня при этом не было, просто я чувствовал, что там я смогу узнать, чем живет и чем дышит старая деревня, так же верно, как в любом другом месте. И когда я шел через поля к «Лесничему», я впервые услышал, как люди говорят о призраке. Я шагал по скошенному пшеничному полю, по жесткой стерне, мимо вытянувшихся в ряд снопов, когда двое работавших в поле мужчин внезапно упомянули о нем.
– Говорят, – сказал один, – он появляется каждые сто лет.
И я сразу понял, что этот человек имеет в виду духа.
– Да, – согласился другой мужчина и, подняв голову, поглядел на листву деревьев, которая только-только подернулась первой патиной осени. – И это может случиться буквально со дня на день.
– Верно, – сказал первый мужчина.
Больше они ничего не прибавили, и я прошел мимо в уверенности, что в таверне услышу еще что-то. Увы, в «Лесничем» я не увидел ни одного знакомого лица, когда же мне почудилось, будто я узнаю одного человека, оказалось, что это просто очень дальний родственник прежних владельцев.
Поэтому я тихо сел в углу рядом с занавеской и стал слушать, что говорят вокруг. И не успел я войти, как в зале упомянули о том же, о чем беседовали двое на сжатом поле. Насколько я понял, некий призрак или дух появлялся в деревне каждые сто лет, и эта сотня лет почти истекла.
– Должно быть, он скоро появится, – сказал мужчина, похожий на лесного объездчика.
– Да, если только все, что про него рассказывают, правда, – отозвался фермер.
– Все говорят, что это истинная правда, – сказал кто-то.
– В последнее время даже тени в лесу стали необычными – такими, как рассказывала мне еще моя бабка, – вставил объездчик.
– Твоя бабка? – удивился один из собеседников.
– Ну да, – ответил тот. – Она его видела.
– Она, должно быть, очень стара, – заметил какой-то мужчина, отвернувшись от барной стойки, на которую он опирался.
– Она видела его еще в детстве, – пояснил объездчик.
– В любом случае сегодня вечером я бы не стал приближаться к ручью, – сказал еще кто-то. – Особенно когда поднимется туман. Стоит оказаться там вечером, а он тут как тут – выйдет из тумана, холодный, скользкий…
Я молчал и, скрываясь в тени занавески, жадно прислушивался к разговорам.
– Хотел бы я знать, откуда он приходит, – промолвил фермер.
– Ах!.. – дружно воскликнули остальные, качая головами, но никто не осмелился сделать никакого предположения.
– Наверное, он пролетит над полями, где когда-то гулял, прямо к старому дому на холме, – проговорил после паузы бармен. – Но откуда он приходит – увы…
И после этого разговор увял, словно на него пахнуло ледяным дыханием вечности. Вскоре я убедился, что больше ничего здесь не узнаю, и потихоньку выскользнул за дверь.
Когда я миновал соседний дом, то услышал, как на крыльце разговаривают две женщины. Сначала мне показалось, что они обсуждают цены на чай, но одна из них внезапно сказала:
– Сто лет вот-вот закончатся.
– Ну да, – согласилась другая. – И я не удивлюсь, если он все-таки появится.
И с этими словами она вошла в дом, ее собеседница двинулась дальше по улице, и я снова остался один.
Потом на дороге я увидел стайку мальчишек, и по тому, какими необычно сдержанными и тихими были их игры, по тому, как некоторые из них то и дело склонялись друг к дружке и бросали украдкой короткие взгляды в направлении старого дома на холме, я догадался, что и они тоже говорят о призраке. После этого у меня не осталось уже никаких сомнений в том, что этот дом и был средоточием тайны и что именно на него указывали и в нем должны были обрести свое завершение все истории и сказки, которые можно было услышать в деревне. Но когда это будет? Действительно ли столетний срок скоро закончится? Мне казалось, что это маловероятно. Каким-то образом я чувствовал, что в воздухе разлито недостаточно волшебства… Впрочем, вряд ли стоит упоминать, что вполне могло оказаться плодом моей прихотливой фантазии.
И вот, отчасти для того, чтобы как следует рассмотреть старую деревню, отчасти для того, чтобы собрать больше сведений об интересующем меня предмете, я принялся бродить по улицам и в конце концов забрел на деревенский луг. Мне было приятно снова увидеть это спокойное старое местечко; разумеется, за прошедшие годы оно тоже изменилось, но его все еще можно было узнать, и, как встарь, на нем паслись гуси. Потом по тропинке, которая наискось пересекала луг, – по той самой тропинке, что существовала и в мое время, прошли парень и девушка. По странному стечению обстоятельств, стоило им оказаться в пределах слышимости, оба тотчас заговорили о конце столетнего ожидания и о странном пришельце, появления которого боялась вся деревня. Так, наполовину не веря, наполовину надеясь, они прошли мимо, и вскоре я перестал различать их голоса.
Когда человек возвращается в места, которые хорошо знал когда-то давно, он больше склонен руководствоваться порывами собственной души, нежели здравым смыслом. Так было и со мной. Если бы мною руководил один лишь здравый смысл, мне следовало бы поспешить в старый дом на холме за деревней и там удовлетворить свое любопытство. Но сильнее любопытства, сильнее всех остальных моих эмоций и чувств было манящее очарование огромных ив, что стояли, погрузившись то ли в глубокую задумчивость, то ли в дрему близ памятного мне ручья. К ним я и направился, когда начали сгущаться сумерки.
И пока я шел к ним, над полями поднялся белый туман и тоже начал сползать к ручью. Я двигался вместе с его молочно-белой пеленой, радуясь такому спутнику и нарочно мешкая в полях, границы которых не изменились ни на ярд с тех пор, как я видел их в последний раз. Даже сырые, темные стога стояли на тех же местах, словно к ним никто не прикасался с той поры, когда я покинул этот край, и на моих глазах туман затопил их, так что они возвышались над ним, словно неоткрытые острова, но каждый был мне знаком не только по местоположению, но и по размеру, ибо за годы, что я провел вдалеке отсюда, не случилось ровным счетом ничего, что могло бы заставить то или иное поле давать больше или меньше травы, да и найти на каждом из них более удобное место для стога вряд ли было возможно.