Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 34)
Женщина рядом с ней знаком подзывает продавца газет. Когда к ней подходит юнец, его губы расплываются в улыбке. Дама сует ему в руку монетку, парень благодарит и кладет газету на стол.
Затем подходит к Доре. «Госпожа не желает приобрести
Интересно, а в Москве можно будет рассчитывать на прибыль с продажи книг Франца? С самой первой публикации Брод, как верный товарищ, любезно включает в каждый подписываемый с издательством договор пункт о выделении ей определенного процента с продаж, называя ее «госпожой Кафкой». Упирая на тот факт, что заведующая санаторием в Кирлинге настояла на том, чтобы они вступили в официальный брак. В качестве законной жены Дора могла и далее находиться под одной крышей с умирающим, не попирая нормы общественной морали. И если бумага никогда не обладала реальной ценой, то подпись издательства под договором придавала ей подлинную стоимость и находила свое выражение в тоненьком денежном ручейке – отчисления были столь крохотны и поступали с такой завидной нерегулярностью, что назвать их полноводной рекой у нее не поворачивался язык.
В 1925 году вышло первое немецкое издание «Процесса», а в 1936-м его опубликовали на польском языке. В 1928-м во Франции престижное «Нувель Ревю Франсез» напечатало «Превращение». В 1930-м в Нью-Йорке увидел свет «Замок». Даже здесь, в Берлине, издательский дом Шокена выкупил права на публикацию по всему миру всего творческого наследия Кафки и год назад выпустил первые четыре тома – несколько еврейских произведений, вышедших в еврейском издательстве, читать которые могли одни только евреи: стоило найти хоть одно из них у арийца, как ему неизменно грозила бы тюрьма.
Ее взгляд притягивает заголовок на первой полосе «Штурмера», лежащего на соседнем столике. В глаза бросается карикатура на человека с крючковатым носом, перерезающего горло ребенку, а под ним крупными буквами слова, выбранные газетой в качестве своего девиза: «ЕВРЕИ – НАШЕ ЗЛО».
Подняв глаза, она узнает вдали силуэт Роберта, идущего в ее сторону быстрым шагом. Он ищет ее глазами, будто до сих пор не увидел. В своем черном костюме, виднеющемся из-под расстегнутого пальто, слишком легкого для зимних холодов и широковатого ему в плечах, выглядит очень элегантным. Ей он всегда казался преисполненным шарма. Так себе внешность, кукольное лицо, покатые плечи, облысевшая голова, но как же ей нравятся его ум и взгляд. Она машет ему рукой. Он отвечает тем же, прибавляет шагу, обнимает ее, садится и просит принести ему пива. Она заказывает еще один кофе и голосом, не лишенным нотки опасения и тревоги, задает ему вопрос:
– Не забыл?
Разве он мог, зная, сколь важна была в ее глазах эта щетка и как мучительно для нее было бы с ней расстаться? Роберт достает из кармана пальто сверток из плотной, похожей на картон бумаги и кладет на стол.
Дора аккуратно его разворачивает и медленно берет щетку в руку. По ее телу пробегает дрожь. У нее подрагивают кончики пальцев. «Я любила и была любима», – думает она, сжимая в руке простенькую деревяшку со щетинками. Перед мысленным взором встает возлюбленный лик ее вечного принца с благородной шевелюрой, которую ей так нравилось причесывать.
– Спасибо, – едва слышно отвечает она, пряча щетку в сумку.
– Ваш кофе, госпожа, ваше пиво, господин, – вторгается в их разговор подошедший официант.
Они умолкают.
– Ну и какую же новость первостепенной важности ты хотела мне сообщить? – наконец спрашивает он. – Погоди, не говори ничего, я сам угадаю… Ты уезжаешь!
А когда она утвердительно кивает головой, добавляет, что это просто чудесно.
– На следующей неделе я буду в Москве!
На это он отвечает, что тем самым она себя спасла.
– А у тебя есть Будапешт.
– Ну да, ну да, Хорти и Гитлер настолько ценят друг друга, что я даже могу свободно приезжать в Берлин.
– Но если не Венгрия, то куда бы ты поехал?.. В Америку?
Ей известно, что власти США радикально ограничили возможность въезда в страну.
Услышав в ответ, что он обратился за помощью к тем, кто может в этом деле посодействовать, она спрашивает, к кому именно.
– А смеяться не будешь?
– Конечно же нет, – с улыбкой отвечает она.
– К Томасу Манну, – едва слышно произносит он.
Не в состоянии с собой совладать, она закатывается хохотом, но тут же берет себя в руки, извиняется и интересуется, каким, черт возьми, образом ему удалось с ним связаться.
– Долго объяснять, – говорит он.
– А разве мы куда-то торопимся? – замечает она.
В свое время он познакомился с писателем Францем Верфелем, которого его жена Жизель переводила на венгерский. Тот свел его с неким мадьярским аристократом по имени Людвиг фон Хартвани, который, в свою очередь, вывел его на Томаса Манна, приехавшего в Швейцарию, где теперь живет Нобель. Они долго обсуждали медицинские аспекты романа «Волшебная гора», содержащего в себе весьма ученое описание туберкулеза, и автор проявил живейший интерес к передовым методам лечения этой болезни, разработанным Робертом. Затем разговор зашел о Кафке. Томас Манн, одним из первых в Германии открывший для себя его труды, им просто очарован.
– Я попросил его похлопотать за меня перед американскими властями. Сказал, что в свое время помогал Кафке в последние дни жизни, а теперь сам нуждаюсь в помощи.
– Ты осмелился так написать?
– Чтобы выбраться из этой мышеловки, я осмелюсь на что угодно. К тому же у меня нет намерения ограничиваться одним только Манном…
– Ты собрался обратиться к Господу Богу?
– Можно сказать и так… К Эйнштейну!
Дора опять хохочет. Но при этом знает, что великий физик, обретший убежище в Принстоне, заработал репутацию человека, отвечающего на все без исключения обращения всех, кто хотел бы уехать из Германии и получить политическое убежище. Он без конца подписывает собственной рукой рекомендации, эти «аффидавиты», которые американские власти требуют от человека, чтобы он мог въехать в страну или остаться в ней. Еще немного, и превратится в подлинного Моисея немецких евреев, помогающего им переплывать океан. Но снисходительность американского госсекретаря, грозного Корделла Халла, увы, имеет свои пределы. И в таком деле, как спасение евреев, он их давно преступил.
– К Эйнштейну? Что ты хочешь этим сказать?
До войны физик преподавал в Пражском университете, где пятнадцать лет назад учился и Роберт. Это может стать тем общим моментом, который свяжет их воедино. Но в первую очередь он собирается упомянуть о Кафке. В Праге Эйнштейн не раз бывал в апартаментах Берты Фанты, устроившей у себя литературный салон, о котором неоднократно говорил Франц, даже прочтя там несколько лекций. Может, два гения там пересекались? Может, в один и тот же вечер Кафка читал собравшимся отрывки из своего «Приговора», а Эйнштейн играл на скрипке? Но самое главное, он объяснит Эйнштейну, что является одним из ведущих немецких специалистов по лечению туберкулеза хирургическими методами и поэтому сможет поставить свои знания и умения на службу Америке, используя на практике методики, разработанные в клинике «Шарите».
– Ты как был чокнутым, так им и остался! – прыскает со смеху она. – Не обращаешься к американцам за поддержкой, а сам протягиваешь им руку помощи!
Потом умолкает и после паузы говорит:
– Ты только представь, я в Москве, ты в Нью-Йорке! Что это, как не поделить свободный мир на двоих?
– У меня такое ощущение, что Советский Союз – это одно, а свободный мир – совсем другое! – возражает он.
– Ты тоже считаешь СССР диктатурой?
– Я, может, и нет, но вот твой Сталин – да!
– У меня нет никакого желания портить сегодняшний день, рассуждая с тобой о политике.
А ему вообще известно, что книги Франца недавно тоже попали во всем рейхе под запрет, а его самого внесли в список нежелательных писателей?
– Да. Два года спустя Мартин Блюмфельд и Роберт Велч получили ответ на свой вопрос…
– А кто это?
– Долго рассказывать…
Разговор заходит об Оттле. Весточки от нее приходят редко, ее пражскую жизнь то и дело омрачает траур. В 1931 году умер Герман, затем пришел черед и Юлии. После этого Оттла потеряла племянницу, причем в обстоятельствах, за которые, как ей представляется, сама же должна и отвечать. С другой стороны, ей, конечно же, радостно смотреть, как растут две дочери. В то же время Роберту и Доре приходится с грустью признать: между строк ее письма говорят, что в ней что-то окончательно сломалось. Эта женщина, служившая самим воплощением радости жизни, после смерти брата, видимо, так и не оправилась.
Они надолго умолкают, каждый будто хочет побыть немного наедине с собой и подумать о самом сокровенном. А когда со стороны зоопарка доносится крик, заливаются смехом. Затем перебирают в памяти прошлое и вспоминают, как счастлив был Франц в Берлине. Перед мысленным взором Доры вновь проплывают тихие парки Штиглица, бурлящая день и ночь Фридрихштрассе – они дрожали от холода, никогда не ели досыта, арендная плата за квартиру в конце концов выросла до нескольких миллиардов марок, зато им ничто не мешало ходить в театр, обедать в кафе, любить друг друга и жизнь. С тех пор прошло тринадцать лет. Кто бы сегодня мог представить, что в этом мире возможно такое счастье?