Лоран Сексик – Франц Кафка не желает умирать (страница 30)

– Не знаю.

– Не знаете как, не знаете этажа, а что вы тогда вообще знаете?

– Я надеялся, мне кто-то поможет.

– Надеялись? В такой час?

– Я собирался спросить…

– Надо понимать, у консьержки, так?

– Ну да, у консьержки…

– Ага, кроме как у консьержки больше не у кого!

Она отошла на шаг назад и ткнула в дверь своей каморки:

– Подойдите сюда! Что здесь написано? «Армия спасения»?

Он отрицательно покачал головой.

– А что тогда?

– Госпожа Хершен.

– А ниже?

– Торговцам вразнос вход воспрещен… Но я к ним не имею ни малейшего отношения.

– Вы в этом уверены?

– Покорнейше прошу вас мне поверить.

– Наконец-то хоть одно любезное слово…

В этот момент ее взгляд упал на стеклянную дверь, на занавеске которой китайскими тенями появились два детских силуэта и к потолку взлетел звонкий детский смех.

– Ну а если бы, предположим, – уже несколько миролюбивее продолжала она, – консьержки бы не было, или бы была, но та, что ни бельмеса не знала, или она бы посчитала, что к этому Велчу с четвертого этажа – первая дверь справа, звонок по-прежнему не работает – и так уже поднялась уйма народу? Что бы тогда?

– В такой ситуации, в моем понимании совершенно немыслимой, я бы решал вопрос как-то иначе…

– То есть что? Вы хотите сказать, что с консьержки нет никакой пользы? Да или нет?

– Нет-нет, что вы.

– Тогда почему вы хотите сказать одно, а на деле говорите совсем другое?

– Да не знаю я.

– Так вот пойдите и узнайте. Я не в состоянии отвечать на все вопросы, даже самые законные, – подвела она под разговором черту и закрыла дверь.

Когда вестибюль остался позади, Роберт поднялся по винтовой лестнице. На площадке четвертого этажа прислушался, услышал за первой дверью шум и постучал. Когда ему крикнули, что дверь открыта и ее достаточно лишь толкнуть, он вошел.

В комнате было еще холоднее, чем на улице. Стоял запах скверных сигар. Он увидел перед собой длинный коридор с афишами и первыми полосами газет, приколотыми кнопками к выцветшим желтым обоям, который вел в прокуренную гостиную, освещенную большой лампой без всякого абажура. В шкафах вдоль стен рядами выстроились книги. Посередине на разнобойных стульях и креслах устроилась горстка собравшихся господ и дам. Перед ними с улыбкой на устах, в одной рубашке, с сигаретой в зубах и моноклем в правом глазу стоял какой-то человек, в одной руке держа блокнот, в другой карандаш. «Наверняка Велч», – подумал Роберт. Человек приветливо пригласил его подойти ближе, ткнул пальцем в последний свободный стул и сказал:

– Не стесняйтесь, Роберт, мы только что начали. Налейте себе чашечку кофе, если, конечно, этот напиток вообще можно так назвать.

– С вашего позволения, я наконец продолжу! – проворчал мужчина в темно-синем костюме с высокомерным выражением на угловатом, хотя и с тонкими чертами лице, державший кончиками пальцев окурок сигары.

– Сначала я хотел бы узнать, кто к нам только что пришел, – перебил его круглолицый брюнет в рединготе и с некоторым намеком на бородку. – Сейчас не те времена, когда можно говорить в присутствии незнакомца.

– Ты совершенно прав, Гуго, – ответил ему Велч. – Я пренебрег своим долгом: наш друг – не кто иной, как доктор Клопшток.

Большинство собравшихся даже бровью не повели. Один только лысый господин в темном костюме выказал удивление, словно это имя ему о чем-то говорило.

– Доктор Клопшток, – продолжал Велч, – позвольте представить вам наших гостей… доктор Ида Мунк, Мартин Блюмфельд, Гуго Шпрингер, доктор Макс Краски, Эмма и Альфред Гроссманы, мэтр Соломон Мендельсон, Артур и Эльза Вайсенберги… и профессор Эрнст Вассерман.

– Раз уж нас друг другу представили, могу я продолжать? – настойчиво спросил тип с надменным лицом.

– Валяйте, Мартин, – обронил Велч, раздраженно махнув рукой.

– Я хотел бы знать, с какого бока для нашего журнала может представлять интерес публикация материалов в честь десятилетия со смерти неизвестного широкой публике писателя, книги которого вышли вот уже несколько лет назад, не вызвав ни малейшего энтузиазма, разве что со стороны горстки критиков. Воздавать ему почести во времена, когда запрещено не только публиковать, но даже держать дома книгу еврейского писателя…

– Раз уж мы об этом заговорили, – перебил его крупный тип с выдающимся брюшком, на котором чуть не лопалась рубашка вместе с подтяжками, – скажите мне, вы слышали о последнем новшестве от Геринга?

– Просветите нас, Альфред, – благожелательно сказал ему Велч.

– Ну так вот, – продолжал тот, – отныне все книги еврейских писателей, которые теперь можно найти только в университетских библиотеках, а читать исключительно в научных целях, следует снабдить припиской «перевод с иврита». Подумать только – Фрейд и Цвейг в оригинале писали на иврите, со смеху помрешь!

– Кроме тебя, Альфред, от этого никому не смешно! – вспылил первый. – Ну так что, ответит кто-нибудь на мой вопрос? Зачем нам воздавать почести писателю настолько незначительному, что даже нацисты и те отказались включать его произведения в список нежелательных и приговаривать к сожжению на костре?

– Ну что ж, – спокойно ответил Велч, – во-первых, потому что наши литературные вкусы никоим образом не совпадают с нацистскими, а во-вторых, эти почести мы воздадим как раз для популяризации такой глыбы, как Франц Кафка.

– Для популяризации? А кому это надо?

– Мы думаем не о себе, а о наших потомках.

– Ах да, я и забыл… куда же мы без потомков…

– Какой же ты циник, Мартин! – бросил ему тот, кого представили как Альфреда.

– Лучше я буду циником, но живым, чем сопливым мечтателем, но в гробу!

– Знаешь, Мартин, ты ведь можешь быть и циником, но в гробу!

– Мартин! Альфред! Вы можете прекратить хотя бы на пару секунд? – твердо пресек их перебранку Велч. – Окажите любезность, давайте вернемся к Кафке. Первым делом я хотел бы обратиться к тем, кто его не читал и, подобно Мартину, не понимает, какой нам интерес воздавать ему почести. Франц Кафка – писатель первой величины, настоящий пророк, предвосхитивший в своих книгах жестокий мир, в котором мы сегодня живем. Автор, устами одной из своих героинь сумевший сказать, цитирую по памяти: «Когда-то мы надеялись больше, чем сейчас, но даже тогда надежды не обладали никаким величием; великим было только наше отчаяние, таковым оно и осталось».

– Раз уж Кафка так хорошо описал страдания нашей повседневной жизни, зачем тогда вообще читать этот журнал… – рассудительно обронил Мартин.

– А еще я хотел бы, – продолжал Велч, не принимая брошенный ему вызов, – прочесть вам вступление к статье, присланной нам великим Вальтером Беньямином. На таком холоде у меня разболелось горло, поэтому прошу проявить ко мне снисхождение.

– Да, квартирку и в самом деле не мешало бы протопить.

– Хватит, Мартин! Продолжайте, господин Велч.

– Благодарю, Ида.

С этими словами он достал из кармана брюк сложенную вчетверо бумажку, развернул ее и начал читать:

Из всех писателей еврейского происхождения, заявивших о себе в германском литературном мире, выделяется великая и одинокая фигура Франца Кафки. Его творческому наследию следует поклоняться в настоящей часовне. Однако в более широких кругах он пока известен не так, как того заслуживает… Вопрос о том, можно ли называть «еврейским» писателем Кафку, почти не затрагивавшего в своих трудах еврейские темы, сегодня выглядит праздным. Развитие ситуации в германской среде привело к тому, что писателя, пишущего на немецком, но принадлежащего к еврейскому народу, называют Евреем. Как сыны Израилевы, мы не приемлем, когда к нам извне приписывают неизвестно кого, но Кафку приемлем как раз потому, что он всегда был нашим. Он и сам ощущал себя евреем и изучал иврит, когда болезнь приковывала его к постели, а в том, что в его творениях отдается эхом духовное, интеллектуальное и языковое наследие наших иудейских предков, нет никаких сомнений. Мы просто обязаны познакомить ближе читателей «Юдише Рундхау» с таким представителем литературы, как Франц Кафка. К большому сожалению, из-за нехватки места у нас нет возможности в полном объеме опубликовать многостраничное эссе, переданное нам доктором Вальтером Беньямином по нашей просьбе, по причине его большого объема, и поэтому предлагаем вам из него две самые значимые выдержки.

– Ваше вступление – само совершенство!

– Еще раз благодарю вас, Ида.

– У меня есть одно замечание, если, разумеется, Ида не против…

– Я слушаю вас, Мартин…

– Мне хотелось бы вернуться к вопросу о том, насколько оправдан выбор Вальтера Беньямина. Насколько обоснованно давать ему право воздавать в нашем журнале почести, о которых идет речь? Я помню одну передачу по радио, в которой он выступил незадолго до того, как уехать из страны. Он тогда произнес слова, запомнившиеся мне и не оставившие равнодушным: «Я отказываюсь толковать творческие замыслы Кафки». Вот я и спрашиваю вас, как можно доверять толкование творческих замыслов Кафки человеку, отказывающемуся эти самые замыслы толковать?

– Об этом мнимом отказе Вальтер Беньямин говорит только потому, что давно понял: любое толкование столь многогранной мысли и столь неисчерпаемого творческого наследия неизменно обречено на неудачу, притом что весь смысл трудов Кафки как раз к тому и сводится, чтобы затеять этот поиск, пусть даже потом потерпев провал.