Лоран Ботти – Проклятый город. Однажды случится ужасное... (страница 89)
— Именно. Но я был другим. Я не принадлежал к их миру. К городу, где совершались деяния, выходившие за рамки всякой морали. К городу, где Вильбуа и ему подобные были хотя и презираемы «высшими слоями», но необходимы им. Потому что убийства были основной и главной целью их существования…
Одри пристально взглянула на Николя и внезапно все поняла.
— Поэтому Андреми выбрал единственное существо, которому ты желал смерти… Чтобы навсегда тебя с ними связать.
Николя на нее не смотрел. На его губах появилась горькая улыбка. Он задумчиво смотрел на туман за окном, и внезапно перед ним словно наяву возникла сцена из далекого прошлого: похороны отца. Странно, что пятилетний ребенок смог так хорошо все запомнить — воспоминание было ясным, как день без тумана. Он увидел лицо матери под черной вуалью, на котором отражались скорбь и ужас, и что-то еще… только потом он понял, что это была радость. Она уже любила Вильбуа в ту пору. Точнее, это была не любовь, а страсть, въевшаяся в плоть и отравившая кровь. Всепоглощающая. Разрушительная.
Туман породил и еще одно воспоминание: шорох и шепоты, доносившиеся из подвала… Что там происходило на самом деле?.. Этого он не знал и никогда не стремился узнать. Он вспомнил их крики по ночам… ссоры… животный секс… ночи, проведенные в пьянстве и игре… Долгие взгляды матери и ее молчание, отягощенное чувством вины: отдаваясь Вильбуа, она предавала своего ребенка. Как он написал в одной из своих книг по поводу героини, «ее наслаждение имело цену — детство ее сына». Одиль Ле Гаррек это знала. И эта истина, терзавшая ее, сделала их отношения невозможными и — как показало будущее — уже невосстановимыми.
— А знаешь, на самом деле это убийство меня спасло, — наконец тихо сказал Николя, и в его глазах, обращенных к Одри, мелькнула горечь. — Ирония судьбы: Пьер хотел сделать из меня убийцу, хотел, чтобы я пошел по его стопам… А получилось наоборот: если бы я не убил моего отчима, то… я бы наверняка плохо кончил. Я продолжал бы расти, сжигаемый ненавистью и отвращением, и рано или поздно вся жестокость, накопившаяся у меня внутри, обратилась бы против меня самого… или других.
Он закашлялся и вдруг ощутил какую-то волну, поднимавшуюся у него в груди. Груз, давивший на него все это время, теперь исчез. Он мог дышать свободно. Почему именно сейчас? — мимолетно удивился Николя. Почему с Одри?.. Но решил, что ответ может подождать. Сейчас важно было сказать ей все. Признаться во всем, ничего не скрывая.
— Мы убили его в парке. На том самом месте, где, по легенде, было посажено самое первое дерево… Мы совершили ритуал, в котором я мало что понял. Остальным он был знаком — они уже участвовали в подобных обрядах, а я лишь краем уха о них слышал… Я знаю только, что именно я нанес смертельный удар. Прямо в сердце. Когда Вильбуа был еще жив… Потом… — Николя глубоко вздохнул, избегая смотреть на Одри, — потом Пьер вырезал у него сердце. А тело мы перенесли в одну из подземных галерей.
— Галерей? — переспросила Одри.
— Да, под городом существует множество катакомб, связанных подземными ходами. Некоторые из них проходят как раз под парком. Нужно просто знать, где спуститься…
Мы его сожгли. Кажется, только тогда я полностью осознал, что мы сделали — что
Николя вздохнул, чувствуя, как на него наваливается огромная усталость.
— Потом мы разошлись — Пьер сказал, чтобы мы ни о чем не беспокоились, он сам обо всем позаботится. Я так никогда и не узнал, куда делись останки Вильбуа.
Когда я вернулся домой, оказалось, что мать еще не ложилась. И я сказал ей: «Все кончено. Он больше не вернется. Он ушел навсегда». Она ни о чем не спросила, не сказала ни слова в ответ. Молча ушла к себе. И наша жизнь продолжалась так, словно бы десять последних лет были просто иллюзией, которая почти полностью развеялась, оставив лишь магический порошок мелких воспоминаний: запах в доме, какие-то вещи, одежда… Полиция не стала проводить расследование — видимо, никто особенно не стремился узнать, что случилось… Вильбуа был простым исполнителем, как десятки других. Его смерть ничего не значила.
Я отдалился от своей школьной компании. Правда, по-прежнему мечтал о Клеанс — но издалека… Скорее всего, я любил уже не ее, а свое воспоминание — тот идеальный образ юной девушки, который я хотел сохранить больше, чем реальный. Реальность была слишком отталкивающей — я не мог забыть, как ее лицо сказочной принцессы исказилось ненавистью, когда она сжала в руке окровавленный кинжал… С другими я здоровался — вежливо, но холодно. Между нами возникло взаимное отчуждение, как бывает между случайными любовниками, знаешь?..
Да, Одри знала этот барьер, который возникает порой наутро между двумя людьми, у которых нет ничего общего, кроме ночи, проведенной вместе — без особой страсти и без продолжения.
— Но он не отступался, — прошептала она вместо ответа. — Андреми…
— Нет. Время от времени я находил в портфеле записку — у нас тогда были портфели, а не рюкзаки…
— …и в ней была та самая знаменитая фраза…
— Да… Однажды он дождался меня у выхода из лицея после занятий и сказал…
Николя прикрыл глаза, вспоминая слова Пьера, сопровождаемые пристальным взглядом, от которого мурашки пробегали по коже: «Твой отчим нанес нам визит в Showder Society… Он требует тебя. Ты должен к нам присоединиться…»
— Но я так этого и не сделал. Я отгородился от всех и ждал только одного: когда можно будет собрать сумку и уехать. Мне еще не было восемнадцати, когда я в последний раз переступил порог своей комнаты, а в следующий раз вернулся туда только после смерти матери. Я стер Лавилль-Сен-Жур из памяти, я стал
Он замолчал. Одри не осмеливалась нарушить молчание, обуреваемая противоположными чувствами. Кто этот человек, сидящий напротив нее? Убийца? Несчастный ребенок? Влюбленный, собирающийся предложить ей руку и сердце?
— Почему ты вернулся? — наконец спросила она.
— Месяц назад я получил записку. В ней была та самая фраза. Я не удивился. Я знал, что он жив. Я никогда в этом не сомневался. Когда его арестовали, я был поражен, узнав о его наклонностях. Долгое время мне казалось, что Пьер Андреми — это скорее дух… а теперь выяснилось, что у него есть тело. Что он убивает ради наслаждения. Физического наслаждения. Зато мне оказалось достаточно того, что я узнал из его дела, чтобы понять: он спасется.
— Почему?
— Потому что он — Зло, вот и все. Как будто этот город возлагал на него большие надежды… как будто феи-покровительницы Лавилля качали его колыбель… Он — венец творения Лавилля. Возможно, даже его воплощение. А Зло не исчезает так просто… с помощью канистры бензина. Даже если это запечатлено на пленке. То же самое и с «делом Талько». Тогда частично раскрылось то, что здесь творилось на протяжении столетий, но… всегда найдутся какие-нибудь Талько. Здесь или в другом месте. Под тем или другим именем…
Одри ужаснулась, осознав истинный смысл слов Николя, и одновременно сердце ее сжалось от предчувствия опасности, угрожающей Давиду.
— Андреми… здесь? — сказала она, заставляя себя поверить, что все услышанное ею — не плод писательской фантазии, что она и в самом деле, находясь в полупустом ресторане дорогого отеля, ведет разговор о зле, ритуалах, жертвоприношениях…
Но таков и в самом деле был мир, в котором она сейчас находилась. Таков был истинный цвет лавилльского тумана: кроваво-красный.
— Да, у меня есть все основания так считать. И… твой бывший муж, возможно, с ним…
— Что ты хочешь сказать? Что… что они делают? Зачем? Я… не понимаю.
— Я это понял только сегодня утром. Точнее, мне кажется, что понял. Думаю, моя мать знала правду.
— То есть?..
Николя улыбнулся и мягко взял ее за руку, словно пытаясь успокоить. Одри по-прежнему была напряжена, но не отдернула руку — возможно, потому, что была слишком шокирована, чтобы сделать хоть малейшее движение. Затем он взглядом указал на конверт, лежавший на столе, — до этого Одри не обращала на конверт внимания.
— Она написала мне это письмо незадолго до смерти. Я… я его еще не читал.
Легким движением пальцев Николя подтолкнул конверт к Одри. Она испытала нерешительность, но все же взяла конверт — осторожно, словно это был какой-то опасный механизм. Николя кивком ее подбодрил. Одри вскрыла конверт и вынула сложенные листки. И последний раз взглянув на Николя, она начала читать.
— Вслух… — попросил он.
Одри тоже кивнула.
«Мой дорогой, мне давно следовало бы написать это письмо. А еще лучше — сказать тебе это вслух, сидя рядом, глаза в глаза, сердце к сердцу… Мы с тобой разминулись… Точнее, это я прошла мимо своего сына…»
Николя закрыл глаза, чувствуя подступающие слезы. Голос, который он сейчас слышал, не был голосом Одри. Это был голос женщины с темно-серыми, почти черными глазами, окаймленными густыми ресницами, чей взгляд, загадочный и печальный, терялся где-то вдали… Женщины кокетливой и чувственной, которой было суждено любить негодяев, и которая выбрала самого омерзительного из них…