Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 59)
Allora, вопрос, который я бы обсудил, если бы мой уважаемый соперник его коснулся, звучал бы так:
Нет, если рассматривать истинную этимологию
Si, если учитывать этимологическую коннотацию неистовства.
Si, ma[487]… разве
Певучий голос эхом разносится по большому залу, но беспощадность ответа видна всем: несмотря на внешнее благодушие, Эко только что невозмутимо подчеркнул всю скудость речи Соллерса и сам воспроизвел дискуссию, которую тот так и не сумел начать.
«Но все это не сообщает нам, что имеется в виду.
Я поступлю скромнее, чем мой соперник, опробовавший весьма смелые и, уж простите, несколько сумасбродные трактовки. Если позволите, я просто попытаюсь объяснить: в
Знаете, для Платона поэзия – не искусство, не ремесло, это божественное вдохновение. Бог живет в поэте, это другая его ипостась: вот о чем Сократ толкует Иону в знаменитом диалоге. Поэт безумен, но это безумие тихое, созидательное, не разрушительное.
Я не знаю автора этой строки, но думаю, это мог быть Ронсар или дю Белле, оба они представляют школу, где giustamente[490] творили в
Allora, можно поговорить о божественном вдохновении, вы не против? Я даже не знаю, ведь я толком не понял, о чем хотел вести дискуссию мой уважаемый соперник».
Тишина в зале. Соллерс понимает, что ему передают слово, и на короткий миг замирает в нерешительности.
Симон машинально анализирует подход Эко и определяет его предельно коротко: все наоборот, то есть не так, как у Соллерса. А значит – преисполненный смирения
Соллерс вновь берет слово, теперь не так уверенно: «Я говорю о философии, потому что дело литературы сегодня – показать, что философский дискурс интегрируется с положением литературного субъекта, лишь бы его опыт достигал трансцендентального горизонта».
Эко не отвечает.
И Соллерс в панике кричит: «Арагон написал обо мне громкую статью! О моем даровании! И Эльза Триоле! Мне кое-что посвящено!»
Сконфуженная тишина.
Один из двух софистов подает знак рукой, и два стража, поставленные у дверей, хватают Соллерса, который ошалело вращает глазами и верещит: «У-тю-тю! О-хо-хо! Нет-нет-нет!»
Байяр спрашивает, почему не голосуют. Старик с клатчем отвечает, что в иных ситуациях единодушие и так не подлежит сомнению.
Стражи укладывают проигравшего на мраморный пол перед трибуной, один из софистов выходит вперед с секатором в руке.
Стражи стягивают с Соллерса брюки, а он вопит прямо под «Раем» Тинторетто. Другие софисты встают с кресел и помогают его усмирить. В суматохе с него спадает маска.
Публика лишь в первых рядах может видеть, что происходит у основания трибуны, но это и так понятно.
Софист с лекарским клювом закладывает мошонку Соллерса между лезвий секатора, обеими руками берется за рукояти и резко сжимает. Готово.
Кристева вздрагивает.
Соллерс издает ни на что не похожий звук, горловое клокотанье, сменяющееся протяжным мяуканьем, которое, отражаясь от полотен мастеров, разносится по всему залу.
Софист с лекарским клювом подбирает оба яичка и прячет их во вторую урну: Симон и Байяр понимают, для чего она предназначалась.
Симон, белее белого, спрашивает у стоящего рядом зрителя: «Обычно на кону палец, разве нет?»
Тот отвечает, что палец – это когда вызываешь соперника, который на одну ступень выше, а Соллерс решил перепрыгнуть, он никогда не участвовал в турнирах и бросил вызов самому великому Протагору. «Раз так, то и цена выше».
Пока Соллерсу, который извивается и ужасающе стонет, оказывают первую помощь, Кристева забирает урну с яичками и выходит из зала.
Байяр и Симон идут за ней.
С урной в руках она торопливым шагом проходит через площадь Святого Марка. Ночь еще только началась, площадь черна от ротозеев, фигляров на ходулях, глотателей огня, комедиантов в костюмах восемнадцатого века, изображающих дуэли на шпагах. Симон и Байяр пробираются сквозь толпу, чтобы не потерять ее из виду. Она исчезает в темных переулках и переходит мосты, ни разу не оглянувшись. Кто-то в костюме Арлекина обнимает ее за талию и хочет поцеловать, она пронзительно взвизгивает, вырывается, как маленький зверек, и убегает прочь вместе с урной. Вот и Риальто позади. Байяр и Симон не вполне уверены, что она знает, куда идет. Где-то далеко, в вышине, слышны хлопки салюта. Кристева спотыкается о ступеньку и чуть не роняет урну. У нее изо рта идет пар: холодно, а пальто осталось во Дворце дожей.
И все-таки есть конец пути: перед ней базилика Санта Мария Глориоза деи Фрари, где, по словам ее мужа, находится «блаженное сердце Светлейшей» – гробница Тициана и его «Красное успение»[491]. В этот час храм закрыт, но она и не собиралась входить.
Ее привела воля случая.
Она поднимается на небольшой мост, выгнувшийся над каналом деи Фрари, и останавливается посередине. Ставит урну на каменный парапет. Симон и Байяр видят ее совсем близко, но они не решаются шагнуть на мост, пройти несколько ступеней и оказаться рядом.
Кристева вслушивается в гул города и топит взгляд черных глаз в ряби, созданной тихим ночным ветром. Мелкий дождь намочил ее короткие волосы.
Из разреза на блузке она достает сложенный вчетверо лист.
Байяр порывается вперед, чтобы вырвать документ, но Симон хватает его и останавливает. Она оглядывается, прищуривается, словно только что их заметила, только узнала об их существовании, и посылает им взгляд, полный ненависти, холодный взгляд, от которого Байяр постепенно каменеет, пока она разворачивает бумагу.
Текст не рассмотреть – слишком темно, но Симон как будто различает мелкий убористый почерк. Лист исписан с двух сторон, от начала до конца.
Спокойно, не спеша, Кристева начинает его рвать.
Чем дальше, тем мельче бумажные клочки, разлетающиеся над каналом.
И наконец остается только черный ветер и негромкий шум дождя.
93
«Как думаешь, Кристева знала или нет?»
Байяр пытается разложить все по полочкам.
Симон растерян.
Допустим, Соллерс не понял, что седьмая функция не работает. Но Кристева?
«Сложно сказать. Если бы я мог прочесть документ…»
Почему она предала мужа? И, с другой стороны, почему сама, пользуясь функцией, не стала участвовать?
«Может, она поступила, как мы, – говорит Симону Баайяр. – Решила сначала проверить».
Симон рассматривает толпу туристов, которые словно в замедленной съемке плывут по пустеющей Венеции. Они с Байяром ждут вапоретто, при них – небольшой чемодан, а поскольку карнавал заканчивается, очередь длинная: путешественников, которые направляются на вокзал или в аэропорт, здесь наберется на целый вагон и маленькую тележку. Подходит вапоретто, но не тот, надо еще ждать.
«Что для тебя реальность?» – задумчиво спрашивает Байяра Симон.
Байяр, естественно, не понимает, к чему он клонит, и Симон уточняет: «Как понять, что ты не в каком-нибудь романе? Как понять, что живешь не в вымысле? Что ты
Байяр глядит на Симона с искренним любопытством и снисходительно отвечает: «Ты совсем уже? Реальность – это то, что мы проживаем, вот и все».
Вот и их вапоретто, пока он, маневрируя, причаливает, Байяр треплет Симона по плечу: «Слушай, не заморачивайся ты так».
Посадка происходит в беспорядочной толчее, команда вапоретто подгоняет этих дебильных туристов, которые кое-как поднимаются на борт с вещами и детьми.
Когда Симон, дождавшись своей очереди, запрыгивает на судно, матрос, который ведет подсчет, задвигает металлическое ограждение прямо за ним. Оставшийся на набережной Байяр пытается было качать права, но итальянец безразлично отвечает: «Tutto esaurito»[492].
Байяр просит Симона дождаться его на следующей остановке, он сядет в очередной катер. Симон в шутку машет ему рукой: прощай.
Вапоретто уходит. Байяр закуривает. И слышит позади громкие возгласы. Оглядывается и видит двух японцев, они ссорятся. Байяр с интересом подходит ближе. Один из японцев говорит ему по-французски: «Вашего друга только что похитили».
Байяру требуется несколько секунд, чтобы переварить информацию.
Несколько секунд, не больше, чтобы затем встать в позу легавого с единственным вопросом, который легавый должен задать: «С чего это?»
«Потому что он позавчера победил», – отвечает второй японец.
Итальянец, которого побил Симон, – очень влиятельный неаполитанский политик, он не смирился с поражением. Известно ли Байяру о нападении после приема в Ка Реццонико? Неаполитанец поручил своим сбирам сделать так, чтобы Симон не смог участвовать в состязании, потому что опасался его, а теперь, проиграв, решил отомстить.