Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 52)

Пара студентов переходит через мост, держась за руки. В этот час людей здесь мало. На Сёрла никто не обращает внимания.

Если бы он только знал, если бы только мог…

Поздно переписывать историю.

Не проронив ни звука, философ-лингвист перешагивает через перила, балансирует, стоя на краю, бросает взгляд в пропасть, в последний раз смотрит на звезды, разжимает пальцы и падает.

Это даже не столб воды – просто брызги. И быстро гаснущее мерцание пены во мраке.

Река недостаточно глубока, чтобы смягчить удар, но по порогам тело несет к водопадам и озеру Каюга, где некогда ловили рыбу индейцы, наверняка имевшие скудное представление – хотя как знать? – об иллокутивном и перлокутивном.

Часть четвертая

Венеция

80

«Мне 44 года. Это значит, я пережил Александра, который умер в 32, а Моцарт – в 35, Жарри – в 34, Лотреамон – в 24, лорд Байрон – в 36, Рембо – в 37, и за те годы, которые мне остались, я обгоню всех великих покойников, гигантов, олицетворивших эпохи, так что если Господь дарует мне жизнь, я провожу в мир иной Наполеона, Цезаря, Жоржа Батая, Реймона Русселя[406]… Ну уж нет!.. Я умру молодым… Я чувствую… Долго тянуть мне не светит… Я не закончу, как Ролан… 64 года… Смешно!.. Вообще-то, мы сделали ему доброе дело. Нет, нет… Не выйдет из меня красивого старика… Да и не бывает таких… Лучше сгореть дотла… Раз – и все, алле-оп…»

81

Соллерс не любит остров Лидо, но чтобы укрыться от толпы венецианского карнавала, он – в память о Томасе Манне и Висконти – нашел прибежище в «Гранд-Отель де Бэн», где развертывается столь умозрительное действие «Смерти в Венеции». Он решил для себя, что сможет спокойно размышлять, глядя на Адриатику, но в итоге сидит в баре и заигрывает с официанткой, потягивая виски. В глубине пустого зала пианист вяло играет Равеля. Надо сказать, что сейчас самая середина зимнего дня: холера не гуляет, но и погода не для купания[407].

«Как вас зовут, деточка? Нет, не говорите! Я нареку вас Маргаритой, как любовницу лорда Байрона. Она, знаете, была дочкой булочника. La Fornarina[408]… огненный темперамент и бедра как из мрамора… Конечно же, у нее были ваши глаза. Вдвоем они скакали верхом вдоль берега – чертовски романтично, правда? Хотя да, пожалуй, в этом есть что-то китчевое, вы правы… Хотите, научу вас как-нибудь ездить верхом?»

Соллерс вспоминает строки из «Чайльд Гарольда»: «Тоскует Адриатика-вдова: где дож, где свадьбы праздник ежегодный?»[409] Дожу впредь не сочетаться узами с морем, лев больше не страшен: сплошное выхолащивание, – думает он. «Как символ безутешного вдовства ржавеет „Буцентавр“ уже негодный»… Но он тут же гонит дурные мысли. Играет пустым бокалом и заказывает еще виски. «On the rocks»[410]. Официантка вежливо улыбается. «Prego»[411].

Соллерс счастливо вздыхает: «Эх, вот бы повторить вслед за Гёте: „В Венеции меня знает разве что один человек, да и тот не сразу встретится мне“[412]. Но я слишком известен в своем отечестве, деточка, вот ведь беда. Вы представляете себе Францию? Я вас туда свожу. Какой замечательный автор этот Гёте. Что такое? Вы покраснели. А, Юлия, и ты здесь! Маргарита, представляю вам мою жену».

Кристева вошла в пустой бар неслышно, как кошка. «Ты напрасно стараешься, дорогой, эта молодая особа не понимает и четверти того, что ты говоришь. Правда, мадемуазель?»

Девушка продолжает улыбаться. «Prego?»

«Да ладно, какая разница? – распускает хвост Соллерс. – Когда ты счастливчик, за которого голосуют глазами, не обязательно (слава богу!), чтобы тебя понимали».

Кристева не говорит ему о Бурдье, которого он ненавидит, потому что социолог подрывает всю его систему представлений, благодаря которой он всегда выглядит в лучшем свете. Она не говорит, чтобы он много не пил перед встречей, которая предстоит на неделе. Она уже давно решила относиться к нему как к ребенку и как к взрослому одновременно. Принципиально не объясняет ему некоторые вещи, но ждет, что он поднимется до уровня, которого, как ей кажется, она вправе от него требовать.

Пианист берет откровенно фальшивый аккорд. Дурной знак? Но Соллерс верит в свою счастливую звезду. Он, пожалуй, пойдет искупается. Кристева замечает, что он уже в шлепанцах.

82

Двести галер, две дюжины галиотов (так называемых полугалер) и шесть гигантских галеасов («B-52»[413] того времени) гонятся по Средиземному морю вслед за турецким флотом.

Себастьяно Веньера[414], грозного командующего венецианским флотом, распирает от злости: ему кажется, что он единственный из всех союзников, испанских, генуэзских, савойских, неаполитанских и папских, рвется в бой, но он ошибается.

Если испанская корона в лице Филиппа II постепенно теряет интерес к Средиземноморью, поскольку слишком уж занята завоеванием Нового Света, молодой дон Хуан Австрийский, темпераментный командующий флотом Священной лиги, внебрачный сын Карла V, а значит, и сводный брат короля, полагает, что война – дело чести, которой, впрочем, его лишает незаконное происхождение.

Себастьяно Веньер защищает насущные интересы Светлейшей[415], и дон Хуан Австрийский, добывающий себе славу, – его лучший союзник, хотя ему это невдомек.

83

Соллерс рассматривает портрет святого Антония в церкви Джезуати и обнаруживает внешнее сходство. (То ли Соллерс похож на святого Антония, то ли святой Антоний на Соллерса – не знаю, в каком порядке он сравнивал.) Он ставит самому себе свечку и выходит прогуляться по своему излюбленному району Дорсодуро.

Возле галереи Академии он натыкается на Симона Херцога и комиссара Байяра, стоящих в очереди.

«И вы здесь, дорогой комиссар, какой сюрприз! Какими судьбами? Ах да, наслышан о триумфе вашего молодого протеже. Не терпится попасть на следующий тур. Да, да, как видите, играть в прятки бесполезно. Вы первый раз в Венеции? Идете в музей, приобщиться к культуре, да? Передайте от меня привет „Буре“ Джорджоне – единственная картина, ради которой действительно стоит терпеть этих японских туристов. Они щелкают все подряд не глядя – заметили?»

Соллерс показывает в сторону двух японцев в очереди, и Симон едва заметно вздрагивает от удивления. Он узнает японцев на «Фуэго», которые спасли ему жизнь в Париже. Они и правда вооружились «Минолтой»[416] (модель – последний писк) и невозмутимо фотографируют все, что движется.

«Забудьте про площадь Святого Марка. Забудьте про „Бар Гарри“. Сердце города, а значит, и сердце мира здесь, в Дорсодуро… Ха, о Венеции что только не услышишь, правда?.. Кстати, обязательно сходите на кампо Санто-Стефано, это в двух шагах, только перейдете Большой канал. Там статуя Никколо Томмазео, писателя политического толка, поэтому неинтересного – венецианцы прозвали его Cagalibri, „книгосер“. Это из-за статуи. Кажется, что она и правда испражняется книгами. Ха-ха! А еще нужно побывать на Джудекке[417], это другой берег. И посмотреть церкви Палладио, они там все в ряд… Знаете Палладио? Отчаянный человек… как вы, наверное? Перед ним стояла задача выстроить здание напротив площади Святого Марка. Представляете? Еще тот челлендж, как выражаются наши друзья американцы, никогда не разбиравшиеся в искусстве… как, впрочем, и в женщинах, но это уже другой разговор… И вот вам пожалуйста: над водами возвысился собор Сан Джорджо Маджоре. А еще Иль Реденторе, шедевр неоклассики: с одной стороны – Византия и пламенеющая готика прошлого, с другой – античная Греция, навеки воскрешенная в Ренессансе и Контрреформации. Посмотрите – это в ста метрах! Если поспешите, застанете закат солнца».

В этот момент в очереди раздается крик: «Вор! Держите вора!» Какой-то турист бежит за щипачом. Соллерс машинально лезет во внутренний карман пиджака.

Но тут же берет себя в руки: «Ха, вы видели? Наверняка француз… французов всегда обносят. Вы уж осторожнее. Итальянцы – великая нация, но, как все великие нации, бандиты… Вынужден вас покинуть, а то пропущу мессу…»

И Соллерс удаляется, шлепая тонкими сандалиями по венецианской мостовой.

– Видел? – спрашивает Байара Симон.

– Да, видел.

– Эта штука у него.

– Да.

– Так может, сразу и отберем?

– Надо сначала убедиться, что это не фуфло. Для этого тебя сюда и послали, если помнишь.

На лице Симона возникает едва уловимая самодовольная улыбка. Еще один изгиб очереди. Про японцев он тут же забыл.

84

Двести галер проходят через пролив Корфу и движутся к Ионическому заливу, среди них «Ла Маркеза», которой командует генуэзец Франческо Сан-Фреда, на борту также капитан Диего де Урбино и его люди, они играют в кости, и среди них – сын погрязшего в долгах дантиста, отправившийся, как и все, на поиски славы, а заодно и денег, кастильский идальго, искатель приключений, нищий дворянин шпаги, молодой Мигель де Сервантес.

85

Помимо карнавальных увеселений, в венецианских дворцах тут и там устраивают торжества для избранных, и праздник в Ка Реццонико не уступает им ни в притягательности, ни в элитарности.

Изнутри доносятся громкие голоса на зависть прохожим, которые вместе с пассажирами вапоретто задирают головы, пытаясь заглянуть в бальный зал, где видны или угадываются росписи с оптическими иллюзиями, огромные стеклянные многоцветные люстры и роскошные фрески XVIII века, украшающие плафон; увы, все приглашения исключительно именные.