Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 48)

Симон замечает в зале карфагенскую принцессу ксерокса, и, как следствие, его способность сосредоточиваться моментально слабеет, так что ему не удается расшифровать подтекст первых слов, произнесенных Деррида, судя по которым он собирается разыграть карту примирения.

И действительно, Деррида спокойно и методично возвращается к теории Остина, периодически пытается возражать – со всем уважением к академическим традициям и, кажется, со всей объективностью.

Теория speech acts, утверждающая, что речь есть акт, то есть говорящий одновременно совершает действие, допускает то, с чем Деррида не согласен: интенциональность. Имеется в виду: намерения говорящего опережают дискурс и совершенно ясны как ему самому, так и адресату (если считать, что адресат точно определен).

Если я говорю: «Уже поздно», значит, я хочу вернуться домой. Но что, если на самом деле я хотел бы остаться? Хотел бы, чтобы меня задержали. Не отпустили. Обнадежили бы, сказав: «Да нет же, еще не поздно».

Когда я пишу, знаю ли я точно, что хочу сказать? Разве текст не раскрывается в самом себе, постепенно формируясь? (И раскрывается ли он до конца?)

Даже если я знаю, что хочу сказать, воспримет ли собеседник в точности мои мысли (или то, что я таковыми считаю)? И насколько соответствует то, что он понимает из моих слов, тому, что я хочу сообщить?

Мы видим, что первые замечания чувствительно бьют по теории speech acts. В свете этих скромных возражений в самом деле представляется опасным оценивать иллокутивное (и особенно перлокутивное) влияние по критериям результативности или нерезультативности, как Остин (вместо истинности и ложности, как до сих пор было принято в философской традиции).

Услышав от меня «уже поздно», мои собеседники решили, что я хочу вернуться домой, и предлагают меня проводить. Это результат? А если в действительности я хотел остаться? Если некто или нечто внутри меня желало остаться, пусть даже я этого не осознавал?

«По сути говоря, в каком смысле Рейган называет себя Рейганом, президентом Соединенных Штатов? Кто может знать всю подноготную? Он сам?»

В зале смех. Внимание доведено до предела. Все забыли контекст.

И тогда Деррида решает: пора.

«Но что, если, пообещав Сарлу критику, я зашел бы дальше, чем хочет его бессознательное, по причинам, требующим отдельного анализа, и любым способом попытался бы вывести его из себя? Такое „обещание“ было бы обещанием или угрозой?»

Байяр шепчет на ухо Юдифи: почему Деррида произносит Сарл? Она объясняет, что он называет его так для издевки: насколько она понимает, во французском SARL – это société à responsabilité limitée, «общество с ограниченной ответственностью». Байяру шутка нравится.

Деррида шпарит дальше:

«Говорящий как единица или индивид, каков он? Отвечает ли он за speech acts, диктуемые бессознательным? Взять говорящего в моем лице – он может бессознательно попытаться угодить Сарлу, раз тот хочет критики, и может огорчить, не став его критиковать, может угодить, воздержавшись от критики, и критикой огорчить, пообещать угрозу и пригрозить обещанием; может навлечь критику на себя самого, произнося вещи „obviously false“[363] и находя в этом удовольствие, пользоваться собственной слабостью или же захочет покрасоваться…»

Естественно, вся аудитория поворачивается к Сёрлу, который, словно предвосхитив этот миг, сел прямо в центре зала. Одинокой человек в окружении толпы: можно сказать, хичкоковский план. Под гнетом взглядов ни один мускул не дрогнет на бесстрастном лице. Можно проще: он похож на соломенное чучело.

А кстати, я ли это говорю, когда складываю фразы? Да и как бы хоть кто-нибудь сказал нечто оригинальное, личное, свое, если язык по определению заставляет нас черпать из сокровищницы уже существующих слов (того самого тезауруса)? Когда мы пропускаем через себя столько внешних факторов: наша эпоха, то, что мы читаем, социокультурные установки, дорогие сердцу словечки, создающие наше «я» (так сказать, «марафет»), постоянный град дискурсов во всех возможных и воображаемых формах…

Кому не случалось подлавливать друга, дальнего родственника, коллегу по работе или тестя, который практически слово в слово повторяет доводы, вычитанные в газете или услышанные по телику, словно говорит сам, сделал своим этот дискурс, стал его источником, – а не просто пропускает усвоенное через себя, сохраняя те же формулировки, ту же риторику, посылки, возмущенные интонации, понимающий вид, – как будто он больше чем посредник, озвучивающий голос вчерашней газеты, в свою очередь повторяющей политика, который выдает то, что прочел в книге некоего автора, – и так до бесконечности; я бы сказал – блуждающий голос призрачного вещателя из ниоткуда, пытающегося выразить себя, ищущего коммуникации в том смысле, в каком две точки соединяются между собой отрезком.

В какой мере, повторяя прочитанное в газете, ваш тесть говорит, а не цитирует?

Деррида легко вернулся к главной теме выступления. И вот следующий важный вопрос: цитация. Точнее, итерабельность. (Симон не уверен, что понял разницу.)

Чтобы собеседник услышал нас, хотя бы отчасти, мы должны пользоваться одним языком. Должны повторять (реитерировать) уже произнесенные слова, иначе собеседник нас попросту не поймет. Так что, как ни верти, мы всегда занимаемся своего рода цитированием. Используем чужие слова. Это как испорченный телефон – более чем вероятно, неизбежно даже, что при таких повторах все мы без исключения будем употреблять слова, от раза к разу немного изменяя их смысл.

Речь Деррида, с его алжирским акцентом[364], становится более торжественной и напыщенной:

«То, что позволяет знаку (психическому, устному, графическому – не важно) работать и впредь, то есть допускает его повтор, одновременно нарушает, лишает цельности, „идеальной“ полноты и осознанности интенцию, „желание-сказать“ и, a fortiori[365], соответствие между meaning и saying[366]».

Юдифь, Симон, черноволосая фемина, Сиксу, Гваттари, Слиман, весь зал и даже Байяр буквально смотрят ему в рот, когда он произносит:

«Итерабельность ограничивает даже то, что сама позволяет, нарушает утвержденные ею же принципы или законы и таким образом неумолимо вводит альтерацию в процесс повторения».

И, исполнившись важности, добавляет:

«Ничто не случайно».

76

«Возможность паразитирования налицо, даже в том, что именно Сарл называет „real life“[367], с неподражаемой (почти, not quite[368]) убежденностью полагая, будто знает, какова она, эта „real life“, где ее начало и где конец; как если бы смысл этих слов („real life“) мгновенно рождал единодушие, в котором паразитированию не оставалось бы места, как если бы литература, театр, обман, неверность, лицемерие, недостаток счастья (infelicity), паразитирование, имитирование real life не были бы частью самой real life!».

(Фрагмент выступления Деррида на конференции в Корнелле, 1980 год, или фантазия Симона Херцога.)

77

Они согбенны, как античные рабы, толкающие каменные глыбы, но это студенты, которые, тяжело дыша, катят пивные бочки. Вечеринка будет долгой, без запасов не обойтись. «Общество печати и змеи»[369] – очень старое братство, основанное в 1905 году, одно из самых престижных и, как говорят американцы, популярных. Народу ожидается много, ведь сегодня празднуют окончание коллоквиума. Приглашены все участники, и для студенческой братии это последний шанс увидеть звезд, пока те не приедут снова. Кстати, над входом в викторианскую усадьбу растянули полотно с надписью: «Uncontrolled skid in the linguistic turn. Welcome!»[370] Теоретически мероприятие – для студентов старших курсов (undergrads), но сегодня двери распахнуты для всех. Естественно, это не означает, что вход свободный: всегда бывает, что одних пускают, а другие остаются за порогом в соответствии с универсальными критериями их общественного и/или символического веса.

Уж кому, как не Слиману, об этом знать – во Франции его частенько отовсюду вышибают, и здесь, видимо, та же история: пара студентов, строящих из себя физиогномистов, перегораживают ему дорогу, но – непонятно, как и на каком языке, – он быстро их переубеждает и проходит внутрь с привычными наушниками на шее, а оставшиеся за бортом изгои в акриловых банлонах провожают его завистливыми взглядами.

Первое же действующее лицо, с которым он сталкивается внутри, поучает зрительский молодняк: «Heracleitus contains everything that is in Derrida and more»[371]. Это Стервелла Редгрейв, она же Камилла Палья. В одной руке у нее мохито, в другой мундштук, на конце которого тлеет и сладко благоухает черная сигарета. Рядом Хомски – беседует со студентом из Сальвадора, который объясняет ему, что Революционно-демократический фронт недавно был обезглавлен в его стране военизированными отрядами и правительственными силами. Де-факто левой оппозиции в Сальвадоре больше нет, и это, кажется, очень беспокоит Хомски, нервно пыхтящего самокруткой.

Наверное, это привычка тереться по темным углам ведет Слимана вниз, в подвал, где звучит «Die Young» в исполнении «Black Sabbath». Там несколько компаний хорошо одетых и уже пьяных студентов устроили лэп-дэнс, кто во что горазд. Фуко здесь, в черной кожаной куртке, без очков (чтобы погрузиться в туман жизни, – думает Слиман, хорошо его зная). Философ дружески машет ему и показывает пальцем на студентку в юбке, которая, как стриптизерша, вертится вокруг металлической стойки. Слиман обращает внимание, что она без лифчика, но на ней белые трусики, дополняющие белые кроссовки «Найк» с жирной красной запятой (как машина Старски и Хатча, только наоборот)[372].