Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 37)

Все левое крыло вокзала превратилось в руины. От зала ожидания осталась груда кирпичей и балок. Долгий расплывающийся стон вырывается из опустошенного чрева здания, под сорванной кровлей которого виден его покореженный скелет.

Возле клумбы Симон замечает тело Бьянки. Он подползает к ней и приподнимает голову. Она оглушена, но жива. Кашляет. На лбу рана, кровь течет по лицу. Она шепчет: «Cosa è successo?»[264] Ее рука инстинктивным и для этого момента, можно сказать, жизнеутверждающим жестом проверяет содержимое небольшой сумки, которая висит у нее через плечо поверх испачканного кровью платья. Бьянка достает сигарету и просит Симона: «Accendimela, per favore»[265].

А что с Байяром? Симон ищет его глазами среди раненых, среди охваченных паникой выживших, среди полицейских, прикативших на «фиатах», и спасателей, спрыгивающих с первых «скорых», точно парашютисты. Но в этой беспорядочной пантомиме мятущихся марионеток он больше не видит знакомых лиц.

И вдруг – вот он, Байяр, французская ищейка, поднимается из руин, весь в пыли, кряжистый тип, от которого исходят сила и гнев, глухой, идеологический; комиссар тащит на себе потерявшего сознание парня, и эта ирреальная картина на фоне кровопролития и разрушения впечатляет Симона, он вспоминает Жана Вальжана[266].

Бьянка тихо шепчет: «Sono sicura che si tratta di Gladio…»[267]

Симон замечает на земле нечто странное, похожее на мертвое животное, и понимает, что это человеческая нога.

«Между желающими машинами и телом без органов разгорается явный конфликт».

Симон встряхивает головой. И смотрит, как забирают первые тела, безучастно живые или неживые – со всех носилок свисают руки и волочатся по земле.

«Любое соединение машин, любое машинное производство, любой машинный гул становятся невыносимыми для тела без органов».

Он поворачивается к Анастасье и придумывает наконец вопрос, который, как ему кажется, должен многое объяснить: «На кого ты работаешь?»

Анастасья на несколько секунд задумывается и отвечает как профессионал – раньше этих ноток он у нее не замечал: «Не на болгар».

Затем она исчезает – даром что медсестра, даже не предложила спасателям помочь с ранеными. Она спешит к бульвару, перебегает дорогу и скрывается среди аркад.

Именно в этот момент подходит Байяр, как будто все происходящее тщательно срежиссировано, разыграно как по нотам – так думает Симон, которого бомба и травка ничуть не избавили от паранойи.

Держа в руке два билета до Милана, Байяр говорит: «Возьмем напрокат машину. Поезда сегодня вряд ли пойдут».

Симон берет у Бьянки сигарету и подносит к губам. Сегодня полный раскардаш. Он закрывает глаза, втягивая дым. Бьянка лежит на асфальте, и он вновь вспоминает анатомический стол, резные модели, палец Антониони и конструкты Делеза. Воздух наполняется запахом гари.

«За органами оно ощущает отвратительных личинок и червей, а также действие Бога, который его загрязняет или душит, организуя».

Часть третья

Итака

48

Альтюссер в панике и тщетно перебирает все бумаги подряд: ценного документа, который ему доверили и который он прятал на рабочем столе в рекламном конверте, лежавшем на видном месте, нигде нет. Он взвинчен, потому что хоть и не заглядывал в документ, знает, что крайне важно вернуть его людям, доверившим ему бумагу, ему за нее отвечать, и он шарит в корзине, переворачивает ящики, хватает с полок книги, перетряхивает их и в ярости швыряет на пол. Он чувствует, как его охватывает мрачная злость на самого себя, смешанная с зачатками подозрения, и решается позвать: «Элен! Элен!» Прибегает встревоженная Элен. Не знает ли она случайно… конверт… открытый… реклама… банк или пиццерия… он уже не помнит… Элен, сама непосредственность: «Ну да, помню, реклама, я ее выбросила».

Время для Альтюссера останавливается. Он не просит повторить, незачем, он и так все слышал. И все-таки – надежда: «В мусорное ведро?..» Вчера вынесла, утром мусорщики забрали. Протяжное мученическое завывание рождается в душе философа, а его мускулы между тем напрягаются; он смотрит на жену, старуху Элен, которая столько выстрадала, за столько лет, и ему ясно, что он ее любит, восхищается ею, жалеет и корит себя, он знает, сколько всего заставил ее вытерпеть из-за своих капризов, измен, ребяческих выходок, инфантильной потребности, чтобы жена одобряла любовниц, которых он выбирал, приступов маниакальной депрессии («гипоманиакальных», как их называют), но вот это – уже перебор, это слишком, да, слишком круто, чтобы он, незрелый очковтиратель, был способен с этим смириться, и он бросается на жену со звериным ревом, хватает ее за горло и сжимает руки, как тиски, Элен от удивления широко распахивает глаза, но не пытается защищаться, разве что сама хватает его за руки, но по-настоящему не сопротивляется, быть может, потому, что прекрасно знает, что этим должно было кончиться, или хочет так или иначе с этим покончить, и пусть уж лучше так, чем иначе, или же порыв Альтюссера слишком стремительный, неистовый, слишком он одержим звериной жестокостью, а она, может, и хотела бы еще пожить и вспоминает в этот момент какие-нибудь его сентенции – того Альтюссера, которого она любила, – как, например: «Теория не собака, ее не бросишь», но этот Альтюссер, как собаку, душит жену, впрочем, цербер на этот раз он сам – свирепый, эгоистичный, безответственный, одержимый. Когда он ослабляет хватку, она уже мертва, край языка («жалостный кончик», как он скажет) виден между губ, а вытаращенные глаза уставлены не то на убийцу, не то в потолок, не то в пропасть бытия.

Альтюссер убил жену, но он не предстанет перед судом – будет признан невменяемым в момент деяния. Да, он был зол. Но, с другой стороны, почему он ни слова не сказал жене? Допустим, Альтюссер – «собственная жертва» – ну так не надо было слушать тех, кто велел ему помалкивать. Идиот, надо было рассказать, хотя бы жене. Ложь – слишком большая ценность, чтобы так бездарно ею распорядиться. Надо было сказать хотя бы: «Не трогай этот конверт, он ценный, в нем очень важный документ, который доверил мне А или Б (тут можно было бы и соврать)». А вместо этого Элен умерла. Альтюссера призна́ют сумасшедшим, дело закроют. Несколько лет он просидит в лечебнице, затем съедет с квартиры на рю д’Ульм, поселится в двадцатом округе и напишет там очень странную автобиографию – «Будущее длится долго», – в которой будет вот эта бредовая фраза, взятая в скобки: «Мао даже согласился встретиться со мной, но из соображений „французской политики“ я сделал глупость, самую большую в своей жизни, и не пошел…» (Курсив мой.)

49

«Да, Италия – это что-то невозможное!» Орнано расхаживает по президентскому кабинету, воздевая руки к небу. «Что там за бардак в Болонье? Это связано с нашим делом? Метили в наших людей?»

Понятовски инспектирует бар. «Сложно сказать. Может, и совпадение. Это могут быть крайне левые или крайне правые. А может, и правительство замешано. С итальянцами не поймешь». Он открывает томатный сок.

Жискар за рабочим столом захлопывает номер «Л’Экспресс»[268], который листал, и молча складывает руки.

Орнано (топает ногой): «Какая, на хрен, случайность! Если, повторяю, если у какой-то группы, причем не важно, кто это – правительство, агентство, служба, организация, – есть средства и желание взорвать бомбу и убить восемьдесят пять человек, чтобы помешать нашему расследованию, то, полагаю, у нас проблема. У американцев проблема. У англичан проблема. У русских проблема. Конечно, если это не они».

«Но ведь это на них похоже – разве нет, Мишель?» – спрашивает Жискар.

Понятовски извлекает из бара баночку сельдерейной соли. «Слепая бойня с расчетом на максимальное число жертв среди гражданских… Должен признать, что это скорее почерк крайне правых. И еще, судя по рапорту Байяра, там был русский агент, спасший младшего».

Орнано (вздрагивает): «Медсестра? Она и бомбу могла подложить».

Понятовски (откупоривает бутылку водки): «Зачем же она тогда засветилась на вокзале?»

Орнано (указывает на Понятовски пальцем, словно он лично в чем-то виноват): «Мы проверили, она никогда не числилась в Сальпетриер».

Понятовски (взбалтывая «Кровавую Мэри»): «Уже практически доказано, что в больнице документа у Барта не было. Вероятнее всего, дело было так: он возвращается после обеда у Миттерана, его сбивает грузовик службы прачечных – за рулем первый болгарин. Человек, выдавший себя за врача, делает вид, что осматривает его, и крадет у него бумаги и ключи. Все говорит о том, что документ был среди бумаг».

Орнано: «Тогда что же было в лазарете?»

Понятовски: «Свидетели видели двух незнакомцев, приметы которых совпадают с описанием двух болгар, убивших жиголо».

Орнано (пытается подсчитать в уме, сколько болгар замешано в этом деле): «Но ведь документа у него не было?»

Понятовски: «Значит, они пришли закончить работу».

Орнано быстро выдыхается, перестает расхаживать и с таким видом, будто что-то привлекло его внимание, принимается рассматривать угол картины Делакруа.

Жискар (кладет руку на биографию Джей-Эф-Кея и поглаживает обложку): «Допустим, что теракт в Болонье действительно был против наших людей».

Понятовски (добавляет табаско): «Это означало бы, что они на верном пути».