Лоран Бине – Седьмая функция языка (страница 20)
33
34
Симон и Байяр в помещении, смахивающем не то на лабораторию, не то на оружейную мастерскую. Перед ними человек в рабочем халате изучает пистолет усача, пуля из которого чуть не вышибла Симону мозги. («Вот он, Q.», – думает Симон.) Эксперт-баллистик вертит оружие в руках и вслух комментирует: «9 миллиметров; 8 патронов; двойного действия; сталь, бронзовое покрытие, рукоять – ореховое дерево; вес: 730 граммов без обоймы». Похоже на «Вальтер ППК», но рычаг предохранителя защелкивается в другую сторону: это «Макаров ПМ», советский пистолет. Ну или…
С огнестрельным оружием, – объясняет эксперт, – как с электрическими гитарами. «Фендер», например, это американская фирма, выпускающая «Телекастер», на котором играет Кит Ричардс, или «Стратокастер» Джими Хендрикса, но существуют также мексиканские и японские модели – их делают по франшизе, это копии оригинальной американской модели, они не такие дорогие и обычно не доведены до ума, хотя часто вполне качественные.
Этот «Макаров» – не русская, а болгарская модель. Поэтому его и заклинило: русские образцы очень надежны, болгарские – не настолько.
«Вы будете смеяться, господин комиссар, – говорит эксперт, показывая зонт, вытащенный из груди усача. – Видите это отверстие? Наконечник полый. Принцип действия – поршневой, как у шприца. Достаточно нажать на рычажок, выведенный здесь, на ручке, и открывается клапан – через него благодаря цилиндру со сжатым воздухом высвобождается жидкость. Механизм пугающе прост. Два года назад в Лондоне точно так же устранили Георгия Маркова, болгарского диссидента, помните?» Это убийство – комиссар Байяр действительно его помнит – записали на счет болгарских спецслужб. Тогда использовали рицин. Но теперь выбрали более сильный яд, ботулинический токсин, который блокирует нервно-мышечную проводимость, вызывая таким образом паралич мышц, за несколько минут приводящий к смерти от асфиксии или остановки сердца.
Байяр задумчиво играет с механизмом зонта.
Не припомнит ли случаем Симон Херцог болгар в университетских кругах? Симон задумывается.
Да, одно имя есть.
35
Два Мишеля, Понятовски и д’Орнано[130], в президентском кабинете с докладом. Жискар чем-то озабочен, он на втором этаже, стоит у окна, которое выходит в сад Елисейского дворца. Орнано курит, и Жискар просит у него сигарету. Понятовски расселся в большом кресле в гостевой части кабинета, налил виски, поставил бокал перед собой на кофейный столик. И начинает говорить: «Я пообщался со своими людьми, связанными с Андроповым». Жискар молчит – как любой человек, достигший такого уровня власти, он рассчитывает, что сотрудники избавят его от необходимости формулировать важные вопросы. И Понятовски на беззвучный вопрос отвечает: «Они считают, что КГБ ни при чем».
Жискар: «Почему ты думаешь, что их мнению можно доверять?»
Понятовски: «Тут много всего. Самое существенное – в ближайшем будущем они не смогли бы воспользоваться таким документом. В политических делах».
Жискар: «В этих странах пропаганда – решающий фактор. Документ принес бы им пользу».
Понятовски: «Сомневаюсь. Не сказать, чтобы Брежнев особо приветствовал свободу слова после того, как сменил Хрущева. В СССР не бывает прений, а если и случаются, то в партии, за закрытыми дверьми, и до сведения общественности это не доводят. Критерий – не убедительность, а соотношение политических сил».
Орнано: «Как раз поэтому несложно представить, что Брежнев или другой член ЦК захочет использовать возможность для внутренних целей. Руководство партии – серпентарий. Преимущества налицо».
Понятовски: «Не думаю, чтобы Брежнев решил утверждать свое превосходство таким способом. Ему незачем. Оппозиции нет. Система железная. А больше никто из членов ЦК не смог бы проплатить подобную операцию в собственных интересах без ведома аппарата».
Орнано: «Кроме Андропова».
Понятовски (раздраженно): «Андропов – теневая фигура. На посту главы КГБ у него больше власти, чем на любом другом месте. Плохо себе представляю, чтобы он пустился в политическую авантюру».
Орнано (с иронией): «Ну конечно, теневым фигурам это несвойственно. Все знают, что ни у Талейрана, ни у Фуше политических амбиций не было».
Понятовски: «Во всяком случае, они их не осуществили».
Орнано: «Спорно. На Венском конгрессе…»
Жискар: «Короче! Что еще?»
Понятовски: «Чтобы болгарские службы провели операцию без разрешения Большого Брата – это маловероятно. Зато можно предположить, что болгарские агенты нанялись выполнить частный заказ, – осталось определить источник».
Орнано: «Как будто у болгар в органах плохо приглядывают за своими!»
Понятовски: «Коррупция – она везде, во всех сферах общества, тем более в разведке».
Орнано: «Шпионы подрабатывают в свободное время? Ну-ну…»
Понятовски: «Для тебя новость, что у шпионов бывает несколько заказчиков?» (Опустошает бокал.)
Жискар (тушит сигарету о миниатюрного гиппопотама из слоновой кости, который служит пепельницей): «Допустим. Что еще?»
Понятовски (откидывается в кресле, обхватив руками затылок): «Кстати, похоже, брату Картера за информацию платят ливийцы».
Жискар (удивленно): «Которому? Билли?»
Понятовски: «Андропов вроде получил эти сведения от ЦРУ. И, видимо, долго смеялся».
Орнано (возвращается к теме разговора): «Что будем делать? Если сомнения – убираем?»
Понятовски: «Президенту нужен не документ, ему нужно знать, что он не попал к партии оппонента».
Никто, насколько я знаю, не отмечал, что знаменитая шепелявость Жискара становилась еще заметнее от замешательства или удовольствия. «Коне
Понятовски: «Тогда надо конкретизировать задачу Байяру: вернуть документ – и так, чтобы его при этом никто не прочел. Не будем забывать, что молодой лингвист, которого он к себе взял, способен это расшифровать, а значит, использовать. Или надо убедиться, что всё до последней копии уничтожено. (Поднимается и, направляясь к бару, бормочет себе под нос.) Левак. Определенно левак…»
Орнано: «А как узнать, не применялся ли уже документ в деле?»
Понятовски: «По моей информации, если им кто воспользуется, мы это быстро поймем…»
Орнано: «А если осторожно? Дозируя?»
Жискар (прислоняется к буфету под картиной Делакруа, нащупывает ордена Почетного легиона, уложенные в шкатулку): «Это маловероятно. Смысл любой власти – в ее осуществлении».
Орнано (с любопытством): «Атомной бомбы это тоже касается?»
Жискар (менторским тоном): «В первую очередь».
Упоминание о возможном конце света погружает президента в легкую задумчивость. Он вспоминает про трассу A71, которая должна пройти через Овернь, про мэрию Шамальера[131], про Францию, которую ему тянуть. Двое его подчиненных почтительно ждут, что он скажет дальше. «Но пока в своих действиях мы должны руководствоваться одним: наша задача – не допустить прихода левых к власти».
Понятовски (нюхает бутылку водки): «Пока я жив, министров-коммунистов во Франции не будет».
Орнано (закуривает): «Вот-вот, стоит притормозить, если хочешь победить на выборах».
Понятовски (поднимает бокал): «Na zdrowie!»
36
– Товарищ Христов, ты ведь, конечно, знаешь, кто величайший политик XX века?
Эмила Христова не вызвали на Лубянку, хотя туда было бы лучше.
– Конечно, Юрий Владимирович. Георгий Димитров.
Как бы неформальный характер его встречи с Андроповым, главой КГБ, в старом баре, – в подвале, как почти все подобные заведения Москвы, – не для того, чтобы ему было комфортнее, и то, что здесь люди, суть дела не меняет. Арестовать и на людях могут. Как и отправить на тот свет. Ему ли это не знать?
– Болгарин, – смеется Андропов. – Кто бы мог подумать!
Официант поставил на стол две небольшие рюмки водки, два больших стакана с апельсиновым соком и два соленых огурца на блюдце – Христов задается вопросом, не знак ли это. Люди вокруг курят, пьют и громко разговаривают: это золотое правило – если хочешь, чтобы твой разговор не подслушали, нужно выбирать шумное место, где много посторонних звуков, чтобы микрофон, если он есть, не мог выделить определенный голос. В квартире надо пустить воду в ванной. Но проще всего пойти куда-нибудь выпить. Христов рассматривает лица посетителей в зале и вычисляет как минимум двух спецов, но предполагает, что их больше.
Андропов продолжает – снова про Димитрова: «Это потрясающе, как все повернулось после тридцать третьего и суда по делу о рейхстаге. Противостояние Геринга, заявленного свидетелем, и Димитрова на скамье подсудимых предвосхищало и олицетворяло будущую фашистскую агрессию, героическое сопротивление коммунистов и в итоге нашу победу. Исключительно символичный процесс: превосходство коммунистов со всех точек зрения – политической и моральной. Величавый и язвительный Димитров, который в совершенстве разбирается в исторической диалектике, притом что рискует головой, и Геринг, который орет и потрясает кулаком… Это было зрелище! Геринг, председатель рейхстага, министр-президент и министр внутренних дел Пруссии – не абы кто! Но Димитров меняется с ним ролями, и Герингу приходится отвечать на его вопросы. Димитров разнес его в пух и прах. Геринг в ярости, топает ногами, как мальчишка, которого оставили без сладкого. А напротив него, на скамье подсудимых, величавый Димитров демонстрирует всем, что нацизм – безумие. Даже до председателя суда дошло. Смех, да и только: он как будто просит у Димитрова прощения за поведение большого Геринга. Говорит ему – как сейчас помню: „Учитывая сеанс коммунистической пропаганды, который вы нам устроили, не стоит удивляться, что свидетель тоже нервничает“. Нервничает! На что Димитров отвечает, что полностью удовлетворен ответом министра-президента. Ха! Вот это человек! Талантище!»