Лора Шепард-Робинсон – Кровь и сахар (страница 44)

– Расскажите мне про мальчика с африканской кровью, который живет в доме Манди.

– Про мулата? А что вы хотите про него узнать?

– Это ребенок Манди? Признаюсь, мне трудно представить, чтобы он завел чернокожую любовницу.

Мужчина ухмыльнулся, демонстрируя свои яркие зубы цвета слоновой кости. Дым из трубки, которую он закурил, скрывал седую щетину на подбородке и налившиеся кровью глаза.

– Зависит от того, кого вы имеете в виду под Манди – мужа или жену. Это результат любви к черному члену, а не черной киске. – Он хрипло рассмеялся, наслаждаясь моим удивлением. – Тогда ее звали не Элеонора Манди, а Элеонора Форрестер. Оуэн Форрестер, один из капитанов Манди, был ее первым мужем. Говорят, Оуэн был в восторге, когда жена забеременела. Правда, восторга поубавилось, когда ребенок родился смуглым. Элеонора говорила, что в нем проявилось семейное прошлое. На плантациях так бывает. Плантатор брюхатит одну из своих негритянок, и рождается белый ребенок. Он воспитывает его как своего сына. И все хорошо, а потом через несколько поколений раз – и рождается мулат. Но ни в семье Элеоноры, ни в семье Оуэна никто никогда ногой не ступал на плантации. Эта история была полной чушью, и все это знали. Некоторые в городе говорили, что ее изнасиловал негр и она стыдилась в этом признаться. Так предпочел думать и Оуэн. Он обвинил во всем домашнего раба, парня по имени Джордж. Оуэн и двое его друзей отвезли Джорджа на болота. Вон туда. – Моряк показал в сторону Собачьего острова. – Говорят, его крики было слышно аж в Бромли [51]. Никто не знает, что сказал им Джордж, но можно догадаться. На следующий день Оуэн бросил жену.

– Он посчитал, что она добровольно легла с Джорджем?

– А вам бы понравилась жена, которая любит черный член? – Он перестал ухмыляться и нахмурился. – Но не все в это поверили. Некоторые считали, что с ней плохо поступили. Старина Манди пытался заставить Оуэна изменить решение, но без толку. Оуэн перебрался в Ливерпуль, а следующим летом его корабль утонул со всеми, кто был на борту. Тогда Манди на ней женился – и стал воспитывать ее черненького ребенка как своего собственного. – Он покачал головой: – Слишком верующий. Сентиментальный старый дурак.

Я, в свою очередь, считал, что эта история хорошо характеризует Манди.

– Ребенок кажется несчастным, – заметил я, вспоминая, как над ним издевалась единоутробная сестра.

– Смешение крови ослабляет ее. Все это знают. Наверное, с головой у него не в порядке.

Если отбросить предубеждения и всю эту чушь, история выходила печальная, хотя я сомневался, что она имеет хоть какое-то отношение к моему расследованию.

– Отношения Вогэна с помощниками…

– Осторожно там, внизу! – прозвучал крик.

Я услышал тихий свист – словно где-то в воздухе крутилось колесо. Взглянув наверх, я сгреб в охапку старого морского волка и вместе с ним прыгнул вправо. В следующее мгновение сетка с ящиками рухнула прямо на то место, где мы стояли. Поверх ящиков упала длинная веревка. Грохот эхом пронесся по верфям. Я уставился на ящики, меня трясло.

– Как вы? – спросил я старого морского волка, помогая ему подняться на ноги.

Портовые грузчики бросились к расколовшимся ящикам и стали осматривать их содержимое. Казалось, что чуть не случившееся убийство их мало волновало, гораздо важнее было доставить мешки с сахаром на склад. Они стали извлекать ящики из сетки, а я наклонился осмотреть веревку. Ее конец был ровный, словно ее перерезали ножом.

Глава тридцать шестая

Поужинав анчоусами, которые мне подала миссис Гримшоу, я устроился в укромном уголке обеденного зала в «Ноевом ковчеге», все еще потрясенный тем, что случилось на набережной. Впервые за два дня я остановился и только сейчас понял, как сильно устал. Я поймал себя на том, что размышляю о Перегрине Чайлде. Его появление в архиве министерства показывало, что убийство Тэда интересует его гораздо больше, чем я предполагал поначалу. Он все-таки хочет поймать убийцу? Мне показалось, что в тот день на причале я видел проблеск человечности под внешней невозмутимостью. Он помешал Дрейку тогда в переулке и спас мою жизнь. Но я также помнил и его взгляд человека, готового к убийству, который увидел, когда он прижал меня к дереву. Его дружба с Дрейком наводила на мысль о каких-то темных мотивах. Я размышлял о противоречиях, пока у меня не разболелась голова. Тогда я сдался и выкинул все мысли о них из головы.

Долгие теплые вечера прекрасно подходят для того, чтобы пить, и в зале было многолюдно. Я поискал глазами Натаниеля, но его в таверне не было. Может, он все еще ищет свою собаку или пытается выяснить что-то про серебряный жетон Тэда. Если я не увижу его сегодня вечером, то поищу завтра.

Скрипач играл джигу, пытаясь заставить людей танцевать и давать ему деньги. Я смотрел сквозь него. В последнее время со мной все чаще такое случалось – накатывали воспоминания, а печаль грызла изнутри, словно язва. В такие моменты Тэд был так близко, что я почти мог дотронуться до него. Я начал жить ради этих моментов.

«Я не могу найти его, Тэд. Я словно в густой чаще. Я не вижу дороги сквозь эту чащу».

– Конечно, сможешь. Только нужно терпение.

«Хорошо тебе говорить. Когда тебе хватало на что-то терпения?»

– Я ждал тебя много лет, Хэл. Ты так и не пришел.

«Но сейчас я здесь, не так ли?»

– Тогда прекрати просить меня о помощи. Это твое раскаяние, не мое.

«Это не раскаяние, Тэд».

– Тогда что же это?

«Долг. Путешествие. В твои последние дни. Я живу за тебя».

– Это меня не вернет.

«Но ты же сейчас здесь, верно?»

И затем, словно назло мне, он исчез.

Я сидел в уголке и пил, пил больше, чем следовало, я пил, пока не решил, что Тэд не вернется сегодня вечером, как сильно бы я ни напился. Застольное веселье с песнями было в таверне в самом разгаре, а на улице уже стемнело. Если мне повезет, я застану Дэниела Уотермана в одиночестве, бодрствующим и с ясной головой. Я вышел на Хай-стрит, обогнул гостиницу и вошел в конюшенный двор через арку для экипажей. Я поднялся по ступеням в комнату над конюшней и толкнул дверь. Она оказалась не заперта.

В комнате горели свечи, мягкий свет падал на кровать Уотермана. Рядом с ней стояла Синнэмон, держа медный таз. Одеяло было откинуто, и Элеонора Манди обтирала Уотермана губкой. Женщины разговаривали, но замолчали при моем появлении.

Какая ирония! Я так хотел поговорить с ними тремя. Но не одновременно же. Что здесь делает Синнэмон, после всего, что она мне рассказывала про Уотермана, топившего младенцев?

Парень стонал и корчился от прикосновений губки. Я поморщился при виде его культи, обмотанной бинтами. Меня самого могла ждать такая судьба.

– Пожалуйста, прикройте дверь, сэр, – сказала миссис Манди. – Или он простудится.

На ней был темный плащ, капюшон она откинула назад. Черные волосы были собраны сзади в строгую прическу. На шее блестело серебряное распятие. Она напоминала аббатису Томаса Мэлори [52], ухаживающую за раненым рыцарем. Просто образец добродетели. Неужели она на самом деле легла в постель со своим домашним рабом? Это сложно было представить.

– Я пришел посмотреть, как он.

Парень снова застонал, и миссис Манди погладила его по лбу.

– Он не сможет поговорить с вами о «Темном ангеле», сэр. Не сегодня вечером. Вы ведь поэтому пришли?

Ее прямота застала меня врасплох.

– Да, поэтому.

Я посмотрел на Синнэмон, пытаясь одним взглядом сказать, что хочу помочь ей. Она отвернулась.

– Даже если бы он мог говорить, почему вы думаете, что он сказал бы вам правду? – спросила миссис Манди.

– Вероятно, не сказал бы. Я уже привык к тому, что мне врут в Дептфорде.

Она кивнула:

– Люди врут по разным причинам. Из страха, из желания защитить тех, кого любят. Иногда врут сами себе. Этих труднее всего поймать на лжи.

Ее слова и взгляд нервировали меня. Она как будто бы полностью владела собой, но при этом ее спокойствие было фальшивым. Ее руки дрожали, и я почувствовал, что она с трудом сдерживает эмоции.

– Мама, – простонал Уотерман.

– Тихо, дитя мое. Мамы нет. Но я здесь, Дэниел. Миссис Манди.

– У черномазой нож, мама, – вскрикнул он. – Больно!

Внезапный грохот заставил нас всех дернуться. Синнэмон уронила таз. Металл вибрировал, вода разливалась по деревянному полу.

– Девочка, какая же ты неловкая, – с укором произнесла миссис Манди.

– Простите, мадам. Я принесу еще воды.

– Давай быстрее. Я знаю, что мистер Стоукс не любит, когда ты куда-то ходишь одна. И никаких фокусов! До Лондона далеко, и тебя все равно найдут, если сбежишь.

По пути к двери Синнэмон встретилась со мной взглядом. Я знал: она хочет, чтобы я пошел за ней, но было бы слишком очевидно, если бы мы вышли вместе.

Дверь за Синнэмон закрылась, и я обратился к миссис Манди:

– Я видел вас на похоронах Арчера.

– Вы ошибаетесь, сэр.

– Нет, не ошибаюсь.

Она промокнула лоб Уотермана губкой.

– Я думаю, вам не нравится происходящее в Дептфорде. Сначала нога Уотермана. Потом убийство Арчера. Теперь две женщины и два африканца в Лондоне, зверски убитые. Здесь это мало кого волнует, но, я думаю, волнует вас. Вы были на похоронах Арчера, а теперь заботитесь об этом парне.

– Я забочусь о Дэниеле, потому что он был в экипаже одного из кораблей моего мужа. Его моряки – это члены нашей семьи, сэр.