Лора Себастьян – Звёздная пыль в их венах (страница 49)

Когда солнце находится прямо над их головами, группа останавливается, чтобы съесть заранее подготовленный обед и отпустить лошадей пастись и пить из близлежащего ручья. Дафна подходит к Леви, пока тот стоит рядом со своей лошадью и роется в седельной сумке. Она чувствует себя почти как львица на охоте. Она понимает, что это заслуженное сравнение, и от этой мысли у нее скручивает живот. Леопольд и его братья станут ее добычей.

Ей нужно быть осторожной и вести себя умнее. Если он подумает, что она хотя бы подозревает о его истинной личности, то сбежит, и тогда его действительно будет уже не найти. Дафна даже не может представить, какое унижение испытает перед матерью, если придется ей рассказать, что Леопольд ушел у нее прямо из-под носа.

Но, несмотря на приказы матери, принцесса отчаянно хочет получить ответы, которые может дать ей лишь Леопольд. Она хочет знать, почему Софрония мертва, а он стоит здесь, живой и невредимый. Одна даже мысль об этом наполняет ее яростью. Дафна не знает всех подробностей того, что произошло в Темарине, но уверена, что в мятеже виноват сам Леопольд – глупый король, который превратил свою страну в пепел.

Софрония не была к этому причастна и, вопреки приказам их матери, даже пыталась помочь исправить положение дел. Она всегда руководствовалась своими эмоциями, но это было слишком даже для Софронии. Еще Дафна знает, что Леопольд настраивал сестру против ее же семьи и мешал достичь цели, для которой они были рождены. Ее ярость утраивается.

Терпение, шепчет в ее голове голос матери.

Леопольд, должно быть, чувствует на себе ее взгляд, потому что поворачивается к ней.

– Могу я вам чем-нибудь помочь, принцесса? – спрашивает он, наклонив голову.

Дафна встряхивается и натягивает на лицо приятную улыбку, которая, однако, не достигает ее глаз.

– Вообще-то да. Я заметила несколько яблонь вон там, – говорит она, указывая на дорогу, по которой они пришли. – Но боюсь, что не сумею дотянуться до яблок. Может быть, ты не откажешься помочь?

Он бросает взгляд через ее плечо туда, где, как она знает, стоят Байр с Хеймишем и Клионой. Должно быть, ему интересно, почему она обратилась именно к нему. Это справедливый вопрос, но, к сожалению для Дафны, у нее нет на него ответа.

– Я подумала, что будет здорово угостить ими лошадей, но если ты слишком занят, я могу попросить кого-нибудь другого.

Она отходит на несколько шагов, но он все же заговаривает:

– Нет-нет, я могу помочь, – говорит он, все еще выглядя озадаченным, но следует за ней к яблоням. Дафна думает о том, что нужно заслужить его доверие. Ей приходит в голову, что впервые она не знает, как кого-то очаровать. Все, что она действительно о нем знает, так это то, что ему, кажется, действительно была дорога ее сестра. Но эта информация для нее бесполезна. Дафна отличается от Софронии ровно настолько, насколько вообще могут отличаться два человека.

Вопросы, которые она хочет задать, вертятся у нее на языке, но она сдерживается. Еще не время.

– Знаешь, у меня тоже есть сестра по имени Софи, – говорит она вместо этого. – Ну, вообще-то, Софрония, но близкие называли ее Софи – «Софрония» звучит ужасно скучно, особенно для девушки, которая проводила свободное время за готовкой тортов.

Она внимательно наблюдает за его лицом и вознаграждается едва заметной дрожью. Чего бы это ни стоило – а для Дафны это стоит очень мало, – Леопольд действительно любил ее сестру. Возможно, это и есть путь к тому, чтобы заполучить его доверие. Ей нужно показать ему, что она тоже сильно любила Софронию. Получается, роль, которую ей нужно сыграть, ужасно проста – нужно лишь стать той скорбящей сестрой, которой она не позволяла себе быть с тех пор, как узнала о смерти Софронии.

– Она умерла чуть больше двух недель назад, – говорит она ему, хоть слова и застревают у нее в горле, как будто они не хотят быть произнесенными, не хотят стать правдой.

Она чувствует, как он искоса поглядывает на нее, хотя сама смотрит прямо перед собой, на горизонт. Байр и Клиона оба выразили ей соболезнования, и она знает, что Байр сопереживает ей больше, чем мог бы сопереживать кто-то другой, ведь он и сам недавно потерял брата. Но она понимает, что говорить с Леопольдом о Софронии – это другое, ведь ему Софрония не была чужой. Дафна тяжело вздыхает.

– Я все еще не могу до конца поверить, что она ушла, – говорит она ему. – Что я никогда больше не услышу ее смех. Знаешь, у нее был чудесный смех. Нашей маме он, правда, не нравился. Она говорила, что Софрония смеется слишком громко и больше походит на катающуюся по грязи свинью, чем на принцессу.

Только произнеся эти слова, Дафна понимает, что совсем об этом забыла. Забыла, как вытягивалось лицо Софронии каждый раз, когда их мать делала ей это замечание, и как она так старалась сдержать свой смех, даже если, к тайному удовлетворению Дафны, ей это так и не удалось.

Какое-то мгновение Леопольд просто молчит.

– Это жестоко, – отвечает он наконец.

Дафна моргает.

– Полагаю, что так, – говорит она, качая головой. – В общем-то, они никогда не ладили.

Мать была жестока к Софронии. Для Дафны это не новость – она прекрасно осознавала всю эту жестокость еще тогда, в детстве. Дафна и Беатрис тоже от нее пострадали, просто такова была их мать. Но Софронии досталось больше всего. Более того, из-за своей чувствительности она и реагировала на жестокость острее, чем сестры.

Дафна убеждает себя, что Софрония просто была слабее их, была не такой толстокожей. Она говорит себе, что в каком-то смысле Софрония заслужила такое отношение и что, если бы она работала усерднее и беспрекословно выполняла то, что ей говорили, если бы она просто была сильнее, мать не была бы так к ней жестока.

Но думая об этом, она чувствует, как в ней зарождается чувство вины. Она вспоминает последнее письмо от Софронии: Мне нужна твоя помощь, Даф. Теперь ты видишь, как она была неправа и как неправы были мы, когда выполняли ее приказы.

И снова Дафна думает о той трудной задаче, которую поставила перед ней мать. О жизнях, которые она велела ей отнять. Включая жизнь юноши, стоящего рядом прямо сейчас. Конечно, Софрония бы ее осудила, но мать написала, что это единственный способ гарантировать их безопасность. Может ли что-то быть одновременно и неправильным, и необходимым?

– Наша мать – сложный человек, – говорит она, отодвигая на задний план и эти мысли, и чувство вины. – Но только сложный – и да, порой жестокий – человек может почти два десятилетия так непоколебимо занимать трон. Софи это понимала.

– Уверен, что она понимала, – мягко говорит он. – Но все же, должно быть, нелегко было расти с такой матерью. Для любой из вас.

Дафна напрягается. Что Софрония ему наговорила? Или это была та служанка, Виоли?

– Моя мать воспитывала своих дочерей такими же сильными, как она сама, – холодно говорит Дафна. – И я до глубины души благодарна ей за это.

– Конечно, – говорит он чересчур быстро. Дафне хотелось бы, чтобы он открылся еще немного, чтобы позволил соскользнуть маске, которую носит. Но еще не время. Он играет свою роль, и она должна помнить о своей.

– Вот, – говорит она, останавливаясь перед деревом и указывая на свисающие с его ветвей яблоки. – Если ты сможешь собрать хотя бы дюжину, уверена, лошади будут благодарны.

– Конечно, Ваше Высочество, – говорит Леопольд, кивая.

– Не нужно его мучить, – говорит ей Байр, когда они продолжают путь, завершая свое путешествие к озеру. К вечеру они доберутся до летнего дворца.

– Кого мучить? – спрашивает она, хотя у нее уже появилась догадка, о ком он говорит. Хоть он и не назвал имени «Леви», она, очевидно, сегодня разговаривала с ним больше, чем с Хеймишем, Руфусом или стражниками.

– Леви здесь не для того, чтобы приносить тебе яблоки, – говорит он.

Дафна смеется.

– Яблоки предназначались для лошадей, – говорит она. – И, кроме того, Леви здесь именно для этого – он слуга. Он здесь, чтобы выполнять свою работу, например приносить что-нибудь. Не только яблоки.

Байр хмурится и не отвечает. Искоса взглянув на него, Дафна подавляет вздох. Несмотря на то что Байр рос при троне, он все еще противится своему статусу. Или, возможно, все дело в этой истории с повстанцами. Однако, подумав, она решает, что дело не в последнем. В конце концов, Клиона настолько близка с повстанцами, насколько это вообще возможно, но она без колебаний дает поручения слугам.

– И все же, – говорит Байр спустя мгновение, – этому слуге ты уделяешь слишком много внимания.

Дафна одаривает его улыбкой.

– Ревнуешь? – спрашивает она.

Ей кажется, что его щеки покраснели, но, возможно, все дело в морозном воздухе.

– Это подозрительно, – говорит он через мгновение, и у Дафны сводит живот.

– А что тут подозрительного? – спрашивает она, скрывая свое беспокойство за смехом. – Он слуга с высокогорья. Ты же не думаешь, что на самом деле он работает на мою мать?

Она смеется еще громче, как будто эта мысль совершенно нелепа.

– Или что он подосланный ко мне убийца, которого мне удалось переманить на свою сторону?

Это еще одна нелепая идея, но Байр даже не улыбается.

– Я не знаю, Дафна, – говорит он со вздохом. – Но ты сама сказала, что у тебя много секретов…

– Не больше, чем у тебя, – парирует она, начиная раздражаться.