Лора Себастьян – Магия в сердце (страница 17)

– Никто не говорил, что мы не хотим вернуть Озириса, – быстро ответила Ларкин, её взгляд сделался печальным, что ещё больше разозлило Корделию. Ей не нужна была жалость – ни от кого из них. – Мы в этом заодно.

– Мы не заодно, – возразила Корделия, и слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. – Он был моим отцом, моим и Дэша, не твоим. Не делай вид, будто ты понимаешь мои чувства, потому что это не так. Ты не можешь их понять.

Ларкин открыла было рот, чтобы заговорить, но сразу же закрыла и отвернулась, хотя Корделия успела заметить боль в её глазах. Она сказала себе, что это не имеет значения, поскольку все её слова – чистая правда, но это не уняло чувство вины, поселившееся у неё внутри. Это чувство почему-то ещё больше разозлило её.

– Он нужен Топям, – продолжала Корделия, глядя на каждого из них по очереди – на Дэша, потом на Зефира, потом на Ларкин. Никто из них не выдерживал её взгляд дольше секунды, но Корделия сказала себе, что это её не беспокоит. – Он нужен мне, – тихо добавила она, не решаясь произнести эту фразу громко. Казалось, что если она выскажет эти слова в полный голос, то её разорвёт на части.

– Иди поешь ещё, Кор, – сказала Ларкин, не в силах скрыть обиду, но Корделия покачала головой.

– Я устала. Я ложусь спать.

На плоту было тесно, но Корделии удалось найти место, где можно было растянуться во весь рост, подложив под голову вместо подушки сложенный свитер. Она повернулась спиной к остальным, притворяясь, будто спит, пока они тихо разговаривали. Они больше не говорили ни о её отце, ни о болотницах, ни даже о магии, но мысли обо всём этом вихрились в голове Корделии и не давали ей уснуть ещё долго после того, как остальные присоединились к ней, улёгшись на плоту. Даже когда болото вокруг них затихло настолько, насколько это вообще возможно, её разум всё ещё не мог успокоиться.

Корделия не знала, сколько времени она пролежала так, ожидая, пока сон настигнет её. Она не знала, когда он наконец пришёл и что ей снилось. Всё, что она знала, – это то, что, проснувшись, она услышала пронзительный, нечеловеческий визг и ощутила запах дыма.

23

Роща Серебряных Пальм получила своё название благодаря тому, что восходящее солнце серебром отражалось от листьев пальм, растущих у берега реки, где вода встречалась с твёрдой землёй. Ларкин помнила, как однажды утром, перед самым рассветом, родители привели её, Корделию, и их братьев сюда, чтобы посмотреть, как солнце встаёт над рощей и пальмы сверкают, как мамины украшения.

Она вспомнила низкий и ровный голос Озириса, который рассказывал им всем историю, и даже остальные родители следили за каждым его словом.

Сейчас Ларкин слышала эхо той истории в своём сознании: рассказ о дракодиле, который поспорил с лепрекушкой, кто из них сможет перепрыгнуть через самую высокую пальму в роще. Дракодил считал себя умнее, потому что мог просто перелететь через пальму, но лепрекушка настаивала, что это будет обман. После пяти дней попыток ни один из них так и не смог перепрыгнуть через самую высокую пальму: лепрекушка подпрыгнула достаточно высоко, чтобы достать лапками до верхних ветвей дерева, но не смогла перемахнуть через них, а дракодил не смог оторваться от земли более чем на несколько дюймов. Наконец, на пятый день, когда солнце уже садилось, лепрекушка обратилась к дракодилу с такими словами: «Если мы будем действовать сообща, я подпрыгну как можно выше, а ты развернёшь крылья, чтобы парить на них, думаю, у нас получится».

И конечно, лепрекушка и дракодил последовали этому плану: они держались друг за друга, лепрекушка подпрыгнула, а дракодил развернул крылья. Вместе им удалось проплыть над верхушкой самой высокой пальмы.

Эта история выглядела совсем не логично; Ларкин осознавала это ещё в шестилетнем возрасте. Дракодилы были намного, намного больше лепрекушек – лепрекушка не могла прыгнуть так высоко и поднять себя и дракодила. Но, несмотря на нелогичность сказки, она всё равно нравилась Ларкин, как и все истории Озириса: она словно видела, как эти истории оживают вокруг неё, в тишине рощи, когда солнце поднимается над горизонтом и окрашивает все пальмы в серебряный цвет.

Сейчас роща Серебряных Пальм не была серебряной, хотя солнце как раз поднялось над горизонтом. Нет, сейчас пальмы были красными, оранжевыми, жёлтыми и местами чёрными. Сейчас роща Серебряных Пальм была охвачена огнём.

Ларкин в безмолвном ужасе смотрела, как дракодил рассекает небо, взмахивая огромными зелёными крыльями с такой силой, что Ларкин чувствовала дуновение ветерка на своём лице. Этот ветерок питал пламя, заставляя его разгораться и усиливаться.

Это было ужасное зрелище, и что-то глубоко внутри неё взбунтовалось. Ей пришлось сжать руки в кулаки, чтобы остаться на плоту, который лениво проплывал мимо рощи. Ларкин смутно осознавала, что вокруг неё шевелятся остальные, но не могла оторвать взгляд от пламени.

– Вот тебе и исцеление! – воскликнула Корделия, её глаза покраснели, но от чего, от дыма или от слёз, Ларкин не знала и сомневалась, что это знает сама Корделия.

– Не похоже, что он исцелён, – признал Дэш, следя взглядом за дракодилом, который пронёсся над пальмами и выпустил очередной поток пламени.

Ларкин почувствовала жар огня на своём лице и хотела отвернуться, но не смогла отвести взгляд от пожара – роща, где она когда-то играла, теперь сгорала дотла.

– Гниль вернулась, – тихо произнесла Ларкин, и её голос был едва слышен из-за гула пламени и визга дракодила.

– Но до нас она не доберётся, – отозвалась Корделия, вытирая слёзы и расправляя плечи. – Если мы останемся на воде и проплывём мимо…

– Мы не можем так просто уйти! – воскликнул Зефир, оторвав взгляд от бушующего огня и посмотрев на Корделию широко распахнутыми глазами. – Мы должны помочь.

– Помочь? – переспросила Корделия, рассмеявшись так резко и отрывисто, что это вообще не напоминало смех. – Что мы можем с этим сделать? Это дракодил! Огнедышащий! Даже если он не причинит нам вреда, мы не сможем подойти достаточно близко и при этом не поджариться!

Какая-то часть рассудка Ларкин понимала, что Корделия права: невозможно ступить в рощу Серебряных Пальм и не превратиться в шашлык. Но столь же невозможно было стоять на плоту и плыть мимо, не делая ничего, чтобы помочь.

Слева от них виднелась полоса песка, расположенная достаточно далеко от пальм, чтобы огонь не коснулся её. Пока. Если она правильно рассчитает время, то сможет спрыгнуть с плота и…

И что? Даже если она спрыгнет с плота, даже если ей удастся добежать до рощи, не сгорев, даже если ей удастся добраться до дракодила… Что же ей тогда делать?

Конечно, Зефир на какое-то время исцелил Лабиринтовое Дерево, но у Зефира были волшебные сопли. А у Ларкин – нет. У неё не было ничего, что могло бы ей помочь, только внутреннее убеждение, что она не может стоять в стороне и ничего не делать, пока дракодил неистовствует, а роща горит.

Они уже подходили к песчаной отмели, и у Ларкин больше не было времени на раздумья.

Она прыгнула.

24

Как только Ларкин ступила в рощу, она почувствовала всей кожей жар от пламени: сначала он был тёплым, а потом стал жгучим. Это было сравнимо с тем, как бывало, когда она приходила домой после целого дня, проведённого на улице под солнцем, но до того, как мама намазывала её желе из алоэ с ног до головы. Больно пока что не было, но Ларкин знала, что это лишь вопрос времени.

Её босые ноги утопали в песке, пока она бежала, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то, хотя она сама не знала, чего именно. Сейчас она осознавала, что ею в основном руководит инстинкт, как будто её тело действовало само по себе, а разум был только в качестве помощника.

– Ларкин! – раздался позади неё голос Корделии, сопровождаемый звуком шагов. – Ларкин, вернись!

Ноги Ларкин не подчинились зову Корделии, хотя всё остальное её существо стремилось послушаться. В нескольких шагах от неё с дерева упала ветка, объятая пламенем, она упала на песок и разлетелась искрами.

Ларкин вздрогнула, вскинула руку к лицу и приготовилась к боли от ожога… но ожога не последовало. Когда искры коснулись её кожи, она почувствовала лишь уколы чего-то незримого, как будто Дэш провёл руками по воздушному шарику, а потом дотронулся до неё – да, это был укол, но не болезненный. И уж точно не ожог, которого она ожидала.

– Ларкин! – снова раздался голос Корделии, но теперь в нём звучала паника. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – ответила Ларкин, произнося слова с изумлением и больше для себя, чем для Корделии. Она повысила голос, чтобы подруга могла её услышать: – Я в порядке! Не подходи, Кор, я не пострадала.

Она действительно не пострадала. Невероятным, невозможным, магическим образом не пострадала.

Огонь бушевал вокруг неё. Его жар всё ещё согревал её кожу, но он уже не пугал её – теперь не пугал. Ларкин снова двинулась вперёд, а когда дошла до упавшей пальмовой ветви, не удержалась и протянула руку, коснувшись кончиками пальцев её края, где плясало синее пламя.

И снова под её кожей вспыхнул разряд, который колол, словно крошечные иглы, но не причинял боли, а когда она отдёрнула руку, пальцы выглядели так же, как обычно. Помнится, когда в шесть лет Ларкин потянулась, чтобы потрогать стоявшую на плите кастрюлю, пока её мать отвернулась, всё было иначе. Сейчас её кожа не была красной, на ней не было ни волдырей, ни трещин. Ей не было больно.