Лора Руби – 13 дверей, за каждой волки (страница 50)
– Смотри, Харви, вот она, наша гулена. Опять поздно легла, Фрэнки? – приветствовала Нэнси однажды утром, наливая Фрэнки кофе, пока Харви клал в тостер два ломтика хлеба.
– Ну да, поздно, – ответила Фрэнки. – Но не по той причине, о которой ты подумала.
Фрэнки не спалось, поэтому она читала в гостиной книгу, которую дала Лоретта, – «Дерево растет в Бруклине». В гостиную ввалился Дьюи, от которого разило спиртным. Он сел на Фрэнки, будто не зная, что она здесь. Она спихнула его, и он ушел, но она всю ночь беспокоилась, что он вернется, проберется в ее комнату и…
– Эй, Харви, она говорит, что не по той причине, о которой я думаю! А что я думаю, Фрэнки? – Нэнси поставила локти на стойку и потерла подбородок: – Я думаю, что ты подцепила нового парня и вы были на танцах.
– Ха! – сказала Фрэнки. – Абсолютно мимо.
– Ладно. Значит, вы обжимались.
Фрэнки чуть не выплюнула кофе, а Харви усмехнулся, выкладывая на тарелку тосты.
– Нэнси!
Фрэнки огляделась и понизила голос:
– Не говори такие вещи.
– Почему? За такой симпатичной девушкой парни, наверное, строем ходят. Я права, Харви, я права?
Она поставила перед Фрэнки обычную тарелку с тостами.
– У меня нет парней, – сказала Фрэнки.
– Да ладно тебе!
– Правда. У меня когда-то был парень, но…
– Но?
Фрэнки отломила от хлеба корочку.
– Вряд ли мой отец одобрит, если я буду гулять с парнями.
– Он такой строгий?
– Старомодный, – ответила Фрэнки.
– Я знаю таких, поверь мне. – Нэнси взяла тряпку и принялась вытирать стойку. – Хотят, чтобы девушка вышла замуж, но не хотят, чтобы она встретила парня, за которого выйдет. Маленькая нестыковка, правда?
– Наверное.
– Не наверное, я это точно знаю. Да, Харви? – Закончив вытирать стойку, Нэнси бросила тряпку в раковину и уперла руки в бока. – Хочешь знать, что еще я знаю?
– И что же?
– Твой партнер по танцам где-то совсем близко, – сказала она, погрозив пальцем Фрэнки. – Уж поверь мне.
Фрэнки вышла из кафе, думая о Сэме, думая о партнерах по танцам, и тут заметила, что люди уже танцуют. Множество людей, мужчины и женщины. Радостно кричат и целуются. Прежде чем Фрэнки поняла, что происходит, к ней подбежала девушка в платье в горошек и сказала:
– Разве не чудесно?
– Да! А что чудесно? – спросила Фрэнки.
– Разве ты не знаешь?
– Чего не знаю?
Девушка стала прыгать, как марионетка.
– Германия капитулировала. Война закончилась!
Фрэнки шла домой по улицам, бурлящим импровизированным праздником, – люди целовались и смеялись, вальсировали и обнимались. Ее же собственные эмоции метались между счастьем и горем. Счастьем оттого, что Вито скоро вернется домой, и горем потому, что для Сэма слишком поздно – и для многих других слишком поздно. Прежде чем открыть дверь в квартиру за обувным магазином, она стерла с лица все слезы счастья и грусти, потому что не хотела объяснять их Коре, Бернис или Аде и вообще никому. Но ее опасения оказались напрасны: ей повезло, что в кои-то веки в квартире никого не было, а на кухонном столе лежало адресованное ей письмо.
«Пойдем? Куда?» – подумала Фрэнки. Она не видела тетю Марион с того дня в приюте. И с кем встретиться? Что знать? Непонятно почему на нее нахлынул страх, заставив стиснуть зубы и сделав шаги медленными и тяжелыми. Всю неделю девушки в офисе болтали об окончании войны, о женихах и мужьях, которые вернутся домой, о вкусе сахара, стейка и настоящего сливочного масла, а Фрэнки с трудом заставляла себя отвечать. Нэнси подавала ей тосты, и она ела, не чувствуя вкуса, во рту так пересыхало, что она не могла отличить хлеб от собственного языка.
Наступила суббота, и пришла тетя Марион, как всегда, крепкая, со своей огромной сумкой. Тетя Марион сказала Аде, что заберет племянниц на ланч.
– Как… мило, – выдавила Ада. Ее губы сжались, что могло бы напоминать улыбку, если бы ее рот и мышцы помнили, как улыбаться, если бы Ада была достаточно рада, или достаточно довольна, или хотя бы достаточно вежлива. – Уверена, что они этого заслуживают.
На ланч они не пошли. Вместо этого тетя Марион села вместе с Фрэнки и Тони в трамвай. Они около получаса молча ехали на запад по районам, которые Фрэнки раньше никогда не видела. Добравшись до Наррангасетта и Монтроза, они пошли пешком. И только когда они приблизились к огромному комплексу зданий, которые показались Фрэнки какими-то средневековыми: из Англии или еще откуда-то, с придворными, рыцарями и запертыми в башнях королевами, – только тогда тетя Марион сказала:
– Крепитесь, девочки. Обе.
– Крепиться? А что это за место? – нетерпеливо спросила Тони.
– Это больница, – ответила тетя Марион.
Тони тряхнула головой, перья на ее шляпке качнулись.
– А кто болен?
«Все, – прошептала я. Мой “нерот” пересох, а “негорло” сжалось. – Здесь все больны».
Даже мертвые. Особенно мертвые. Они здесь так и кишели, неугомонные и жуткие. Вот зашатался и упал солдат Гражданской войны со шпагой в животе. Жертвы Великого чикагского пожара ползали на обгоревших руках и обугленных коленях. Мужчина душил женщину, а за нею девять других ждали своей очереди. Еще один мужчина отреза`л себе левую руку и провозглашал всем и никому: «Она отрастет снова». И поскольку он был призраком, она действительно отрастала.
Хотя Фрэнки не могла видеть призраков, какой-то самой глубокой и бессловесной частью души она ощущала их бестелесную боль и тревожное возбуждение. Она остановилась перед входом и схватила тетю Марион под локоть. Огромная сумка на запястье тети раскачивалась, как маятник.
– Я не войду, пока вы не скажете нам, что происходит, – заявила Фрэнки.
– Как я и сказала, это больница. Государственная больница.
– И что?
– Люди называют ее по-другому, Фрэнки. Даннинг.
Тони поморщилась в замешательстве.
– Лечебница для душевнобольных? Но…
– Зачем мы сюда приехали? – Голос Фрэнки от тревоги стал высоким и звонким.
Тетя Марион крепко прижала локтем руку Фрэнки к своему телу, удерживая сумку от раскачивания.
– Мы пришли к вашей матери.
Вот что Фрэнки знала о своей матери. Ее звали Катерина Коста. Она приплыла на корабле в Америку с Сицилии в 1918 году. Она была красивой, с длинными темными кудрявыми волосами, большими шоколадными глазами и загорелой кожей. Она ни слова не знала по-английски, но встретила сапожника, отца Фрэнки, и вышла за него замуж. Они жили в квартире за обувной лавкой. Она родила троих детей: Витторио, Франческу и Антонину, которые сделали ее такой счастливой. Вот почему все были потрясены, когда она достала пистолет из ящика стола в лавке. Но она только хотела посмотреть, как нажимать на курок, она никого не хотела застрелить, никогда бы не совершила такого греха. Отец Фрэнки выбросил пистолет и отдал детей в приют, чтобы их мама могла отдохнуть. Через некоторое время она оправилась. Все вернулись из приюта. Родители пытались завести еще одного ребенка, но мама Фрэнки умерла, и младенец – тоже.
Мама Фрэнки умерла. Мама Фрэнки была мертва.
Но она не была мертва.
Она не была мертва.
Она…
– …Всегда была в унынии, – говорила тетя Марион. – Ей было тяжело заботиться о вас. Вот почему вас отдали в приют в первый раз. Когда вы вернулись, она потеряла ребенка, и ее уныние усилилось настолько, что она не могла из него выбраться. Она нашла пистолет и пыталась застрелиться. Они боролись из-за пистолета, и она случайно выстрелила в вашего отца. Она не хотела этого. Он не сильно пострадал. Но ее отослали сюда, а вас отправили обратно в приют. Я согласилась не рассказывать вам, потому что вы были слишком малы, но теперь… вы уже сами взрослые. Обе. Вы имеете право знать.
Как это я не знала? Как это я не догадалась порыться в мыслях тети Марион в поисках правды?