Лора Руби – 13 дверей, за каждой волки (страница 18)

– Я ничего не делала.

– У этих мальчиков хватает забот и без девчонок, которые крутятся рядом и строят из себя шалав.

Эти слова привели Фрэнки в ярость. Она ничего из себя не строила, особенно шалаву.

– Какие еще мальчики? – спросила она.

Сестра наклонилась к ней. От монахини воняло луком. Фрэнки и так знала, что та ела лук, потому что помогала Чик-Чик готовить монахиням обед. Печенка с луком, картошка и вдобавок настоящий кофе с сахаром.

– Ты хочешь отправиться в ад? – спросила сестра Джорджина.

Тепло внутри Фрэнки сменилось холодом вроде того, что она ощущала, когда стояла у холодильника, когда зачерпывала целую горсть «джелло», так и норовившее утечь сквозь пальцы.

– Нет.

– Уверена?

– Да.

– Хорошо. – Сестра подтолкнула ее на девчоночью половину двора. – Тогда держись подальше от желтой линии. Если застану тебя здесь еще раз, будешь молить, чтобы тебя забрал дьявол.

Монахиня ушла прочь, по пути безо всякого повода отняв скакалку у другой девочки. Та посмотрела на свои пустые ладони и пожала плечами. Кто знает, сколько еще всего у нее отняли.

Сказки

Давным-давно я была маленькой девочкой в большом доме у большого озера в большой стране. Мне исполнилось четырнадцать, когда немецкая подлодка потопила «Лузитанию», уничтожив больше ста двадцати американцев; шестнадцать – когда Соединенные Штаты вступили в Первую мировую войну; семнадцать – когда появились сообщения о первых случаях гриппа в Чикаго. Смерть витала повсюду, но казалось, что меня это совершенно не касается, это всего лишь страшные истории, которые родители рассказывают полушепотом, когда думают, что дети спят. Кроме того, у меня были собственные битвы, поскольку я имела напыщенного старшего брата Уильяма, в очках с толстыми стеклами и еще более толстой кожей, и младшего брата Фредерика, который был скор на улыбку и еще скорее на кулаки.

– Не знаю, зачем я нарываюсь на неприятности, затевая драку на кулаках с близнецами Дженсенами, – говорил Фредерик маме, – когда вы все переживаете за Перл. Она же не ввязывается в драки.

– Я не забыла о твоей драке, – ответила мама. – Но вот другие скоро забудут. Зато люди никогда не забывают, если девушка ведет себя как дикое животное. Не понимаю, что на тебя нашло, Перл. Ты продолжаешь…

Она резко оборвала фразу и крепко сжала губы.

Я пила у окна горячий чай, любуясь обширной лужайкой перед нашим фасадом. Мне нравилось гулять в лесу за домом, нравилось носиться по лесу и бродить по мелководью в озере после беготни в лесу. Я приходила домой мокрая и растрепанная, но не более мокрая и растрепанная, чем всегда.

Но теперь мне семнадцать, а не семь. Мама сказала, что это неприлично. И скандально.

– Меня никто не видел, – возразила я.

– Тебя все видели, – ответила мама.

– Волнуешься о моем будущем?

– Это тебе следует волноваться о своем будущем.

– Все это неважно, – сказал Фредерик. – Война и грипп уничтожат всех молодых людей, и она в любом случае останется старой девой.

– Чепуха, – вмешался отец. – Грипп пройдет, война закончится, и Перл выйдет замуж, как любая другая девушка.

– Наша Перл – настоящая жемчужина, – пропел Фредерик. Подняв бокал на свет, он повертел его, оценивая вино. – Она сокровище, которое нужно запереть в шкатулку и вынимать только по праздникам.

Уильям посмотрел поверх очков с толстыми стеклами.

– Все женщины – сокровища.

Фредерик рассмеялся.

– Уильям, мне жаль женщину, на которой ты женишься.

Он залпом выпил вино чересчур привычным жестом для шестнадцатилетнего юноши. Мама нахмурилась.

Интересно, что бы мама сделала, если бы это она нашла коробочку в самом дальнем углу шкафа Уильяма? Все те французские открытки со всеми теми лукаво улыбающимися девицами, наклонившимися то так, то этак. При виде них у меня гудели кости. Никто не станет беспокоиться, если они убегут в лес и листва будет хлестать их по пухлым голым бедрам.

Уильям закрыл газету, которую на самом деле не читал.

– Чарльз Кент не позволит Перл носиться по лесам.

– Чарльз Кент! – выплюнула я.

Уильям продолжал, словно я ничего не сказала:

– Поэтому лучше ей привыкать сидеть дома и вести себя как леди.

Настал мой через смеяться.

– Уильям, а ты знаешь о леди все.

– Он приличный молодой человек, – заметила мама.

– Уильям? – переспросила я.

– Чарльз Кент! – бросила мама.

– Имеешь в виду, что он богаче Мидаса? – сказал Фредерик, который был уже немного навеселе.

– Чарльз Кент, – повторила я, воскрешая в памяти зализанные волосы цвета помоев, опущенные уголки рта, чересчур розовые губы на бесцветном лице, капризность, которую он источал, словно мускус, – он так на меня пялится.

Мама продернула красную нитку в своем рукоделии.

– Этим он льстит тебе, Перл.

Но это было не так.

Это было не так.

При мысли о Чарльзе от отвращения ком застрял в горле, и я закашляла. Начав кашлять, я не могла остановиться. Я кашляла, прикрываясь рукой, пока по костяшкам пальцев не размазалась кровь, как будто это я побывала в кулачном бою.

– Перл! – сказал отец. – Что с тобой, Перл?

– Перл!

– Перл!

– Перл!

Фрэнки катила тачку по коридору к столовой мальчиков. Ее сердце неистово колотилось. Но в помещении никого не было. Ужин закончился, повсюду стояли тарелки из-под каши и ложки. Подавив разочарование, она принялась собирать тарелки в тачку.

– Мы такие неряхи, правда?

Фрэнки резко развернулась. Вот он, стоит в дверях и, как обычно, мнет в руках кепку.

– И не говори, – отозвалась она.

– Нечестно, что мы устраиваем такой беспорядок, а прибирать приходится тебе.

– Монахини твердят, что жизнь несправедлива.

– Помочь?

Его голос звучал хрипло, словно он редко им пользовался. Фрэнки никогда не видела человека, который бы так нервничал. Но ведь и ее сердце угрожало выскочить из груди.

– Конечно, – сказала она. – Я просто складываю тарелки на эту тачку.

– На тачку?

– На тележку. А потом отвожу на кухню.

Он сунул кепку в задний карман и, подойдя к Фрэнки, стал помогать.