Лора Перселл – Однажды темной зимней ночью… (страница 16)

Он снова был в одной пижаме, правда, на сей раз обутый. У него хватило духа посмеяться над этим курьезом. Во всяком случае, подсознание – или что там внутри заставляло его бродить во сне – усвоило хотя бы частицу здравого смысла. Он направился к дому и всю дорогу прижимал к груди кулак, уговаривая тугой клубок паники немного ослабнуть.

Но паника не отступала.

Он поймал себя на том, что гадает, чем кончатся его сомнамбулические хождения, если спящий разум и дальше продолжит чудить в подобном духе. Вероятно, им двигало безотчетное желание быстрее убраться из этих мест.

Он с силой потер лицо и задумался: неужто сейчас, когда он немного оттаял и разомлел на отдыхе, наружу прорывается постоянное внутреннее напряжение последних лет, когда он жестко держал себя в узде? Он любил дом, любил Филигранную улицу, любил Лондон, но там в его голове не смолкал назойливый голос предосторожности, призывавший ничем не выдавать своих чувств, никогда на людях не касаться Мори, не смотреть на него долгим взглядом и не разговаривать с ним слишком нежно. Он никогда в жизни не бывал в психушке, не знал, да и знать не хотел, что там творится, но именно психушка маячила в конце пути, на который он теперь ступил, и гостеприимно распахивала перед ним свои железные ворота.

Сейчас, впервые за эти годы и вопреки этим бескрайним просторам вокруг, за ними некому было наблюдать или подглядывать.

Эти его хождения во сне и глупые страхи, которые внушало ему озеро, – все это просто головная боль, что накатывает на тебя дома, когда возвращаешься с работы после тяжелого дня.

Вдали на болотах чей-то голос выводил ту же самую песню, которую пела смотрительница домика в день их приезда.

На следующий день был рождественский сочельник. В гостиной стояло пианино, и Таниэль с самого утра засел играть рождественские гимны, а Мори с Шесть замешивали на кухне небольшой рождественский пирог. Они беседовали на тему, обязаны ли люди глотать монетки (Мори спрашивал, желает ли она добавить в тесто шестипенсовик). Таниэль пребывал в новом для себя полусозерцательном умонастроении, позволявшем одновременно и слушать Мори с Шесть, и бегать пальцами по клавишам. За этими двумя занятиями его мысли вроде бы наконец достигли равновесия. Он не стал говорить Мори, что снова ходил во сне, и сейчас думал, что это к лучшему. Он и без того много времени и, можно сказать, на пустом месте тревожит Мори своим сомнамбулизмом. Мори, должно быть, уже чувствует себя не столько его другом, сколько заботливым папашей.

Разговор на кухне замолк. Потом послышался голос Шесть, лишенный выражения и странный:

– Па-ап!

– Слушаю тебя, детка, – отозвался Таниэль.

– Что это ты сейчас играешь?

– Хорал играю, рождественский.

– Нет, совсем не хорал.

Таниэль поначалу не понял, что она имеет в виду, а потом словно очнулся и расслышал: он играет мелодию песни, которую пели смотрительница и одинокий голос на болотах минувшей ночью. Мало того, в голове Таниэля звучали ее слова. В ней говорилось о девушке, чья сестра превратилась в речного угря. Он и сам не понимал, откуда знает это. Язык звучал слишком необычно, чтобы узнать его.

– Наверное, просто запомнилась, вот я и подобрал, – сказал Таниэль, сам понимая, что врет. Не мог он запомнить новую мелодию так хорошо, чтобы столь точно ее воспроизвести.

Шесть долго глядела на него бесстрастным взглядом, затем вышла, не произнеся ни слова. Мори вытянул голову, чтобы посмотреть, куда она пошла. Входная дверь открылась, потом закрылась.

– Я так расстроил ее? – растерянно спросил Таниэль.

– Думаю, ей просто не хочется, чтобы мелодия привязалась и к ней, – успокоил его Мори и слегка улыбнулся: – Ей приходится проявлять осмотрительность, не то забьет себе голову не пойми чем, верно? Все, что попадает в голову, кричит слишком громко.

Решив, что Шесть сама вернется, когда захочет их видеть, Таниэль и Мори поставили пирог в духовку. Мори пошел мыться и держал руку под краном умывальника, ожидая, когда вода пробежит по проходившим через плиту трубам и нагреется, словно караулил момент маленького волшебства. Не будь они здесь, Мори и так знал бы, когда это произойдет. Таниэль наблюдал за ним и снова подумал, что друг сейчас выглядит куда более счастливым и менее дерганым, чем в городе.

Он даже что-то мурлыкал себе под нос. Боже, это опять была песня смотрительницы.

– Как думаешь, о чем в ней поется? – чуть погодя спросил Таниэль. – Я тебе скажу: песня про девушку и угря. Откуда я это знаю, я сам не понимаю.

– Хм?

– Ну, слова в песне.

– В какой песне?

– Ту, что ты сейчас напевал.

Мори растерянно посмотрел на Таниэля.

– Я не… знал, что пою. Приношу извинения. – Он дважды сморгнул с глаз мыльную воду и отступил от раковины, его лопатки напряглись и заострились. И снова он стал собой прежним, ранимым и хрупким. – И долго ты здесь торчишь?

Таниэль слишком засмотрелся на Мори и поздно спохватился.

– Да так, пару минут. Ты что?

– Прошу извинить. Виноват. Просто… помутнение нашло. – Мори протер глаза рукавом, будто снимая застилавшую их пелену. – Должно быть, разнежился тут в тепле и совсем отупел.

У Таниэля по спине все еще бегали мурашки.

– Давай, что ли, во двор выйдем.

Мори не мог не заметить, как расстроен Таниэль, потому что – вот ужас-то – постарался скрыть собственную неловкость, оттого и вспылил. Таниэль не подозревал, что Мори такой хороший врунишка.

– Сдается мне, нам самое время пойти слепить снеговика.

И они слепили снеговика прямо на пятачке огородной грядки, где у садовой стены намело особенно много снега. Следы Шесть вели дальше, в сторону мостика. Мори заметил, что Таниэль смотрит в ту сторону, и тронул его за плечо.

– С ней все хорошо.

– Знаю, – ответил Таниэль, качая головой. И снова у него с языка рвались слова, что от озера исходит что-то недоброе, что он не хочет позволять Шесть играть возле воды, но его опять остановила мысль, что тогда Мори потащит их домой, а сам он будет испытывать вину и чувствовать себя дураком. – Я… м-м-м… не спал, я проснулся – и глядь, снова стою на дворе.

Мори слегка кивнул, не то чтобы расстроенно или с сочувствием, а просто принимая сей факт к сведению. Он позволил признанию Таниэля повиснуть в тишине. А сам стоял, по-свойски прислонившись плечом к снеговику.

– Пожалуй, я куда больший домосед, чем думал, – заметил Таниэль, изо всех сил стараясь рассмеяться. – Думается, отъезд из дома нанес мне глубокую психическую травму. Постыдный конфуз. – Он пришлепнул еще одну пригоршню снега к боку снеговика, желая придать ему больше округлости.

Мори слегка поддал ему носком по лодыжке.

– Послушай, Таниэль. Здесь и правда есть что-то странное, мы оба это понимаем. Но что именно, я понятия не имею. Знаю только, что оно отключает верхнюю половину моего мозга. Вероятно, и с тобой что-то такое проделывает. Что-то довольно серьезное, раз ты начал ходить во сне. Если все так, пусть оно идет к черту. Ты хочешь вернуться в Лондон?

– Нет и нет! Даже думать не смей. У меня всего лишь расшатались нервы. Опять же, поезда ходить не будут. Не забывай: завтра Рождество.

– Шесть возвращается, – выглянув из-за снеговика, сообщил Мори.

Шесть, точно резвый щенок, знала всего один способ передвижения – вприпрыжку. Не открывая низкую калитку в заборе, она с разбега перемахнула через нее, но, увидев их, остановилась как вкопанная.

– Хороший прыжок, – на всякий случай поспешил высказаться Таниэль: вдруг она боится, что они не одобрят ее шалости[16].

– Зачем вы это слепили? – спросила Шесть. Она во все глаза смотрела на снеговика.

– Ну как же… это забава такая, лепить человека из снега.

Неужели он и правда никогда не лепил с ней снеговиков?

– Ага, – согласилась она. – Только это никакой не человек.

Таниэль оглянулся.

И увидел, что Шесть права. Это был совсем не человек. А нечто такое, чего он никогда не видел. Над ними склонялся гигантский паук чудовищного обличья, какого он никогда не смог бы представить, но тем не менее узнавал его той частью сознания, какая поведала ему песню смотрительницы.

Таниэль понимал, что он не робкого десятка. Но никогда прежде ему не приходилось видеть нечто настолько непостижимое для его разума. Ужас, сильнее какого он доселе не испытывал, сковал его члены, как удав кольцами, и сжал с невиданной ему прежде силой.

Неуловимым движением руки Мори рассек ближайшую к нему паучью ногу, и та обрушилась. Однако непострадавшие части все еще сохраняли жуткий силуэт. Укладываясь наземь, снег, точно живой, издавал мерзкое хихиканье и прицокивал.

Шесть потащила их с Мори в дом.

Таниэль отыскал в кабинете брошюрку с расписанием поездов, но в этих краях проезжал всего один поезд в день, и отбыл он в девять утра. Он ни за какие коврижки не остался бы в этом доме еще на одну ночь и потому принялся искать на карте местности ближайшее жилье. Что там говорил Мори насчет территории, на какую распространяется эффект подобных мест? Кажется, речь шла всего о нескольких квадратных милях, а значит, чтобы выбраться отсюда, идти придется не так уж далеко.

Он нашел значок деревушки, совсем близко от попавшейся им рыбачьей пристани, но и деревушка, и пристань находились внутри этих нескольких квадратных миль.

Единственное на всю округу жилье, судя по всему, совсем крохотное, располагалось среди болот, наверное, это был охотничий домик или лачужка углежога. Идти до него предстояло шесть миль, причем по глубокому снегу, и ни тропинок, ни ориентиров не наблюдалось. К тому же на карте не были помечены болотные омуты. Должно быть, они были не настолько постоянны, чтобы указывать их точное местоположение.