Лора Олеева – Гори, огонь! Меня не тронь! (страница 3)
Нашла избушку старенькую, постучалась. Вошла, богам в красном углу поклонилась. Руки ладонями к печи протянула – домашнего хранителя, Огня Огневича поприветствовала.
– Доброго вам вечера, хозяева ласковые!
Поклонились Даромир и Рагосна гостье: кто же не знал няню князеву, на которой, почитай, все хозяйство княжеское держалось.
– И тебе доброго здоровьюшка, Стояна Драгорадовна! Али случилось что?
– Ох случилось! А слышала я, что у вас внучка приемная в тайных травах разбирается. Да лечить так умеет, словно сами боги ей веретено жизни в руки доверяют.
– Скажешь тоже!
Вышла вперед Лесава, поклонилась гостье. Смотрит Стояна – смышленая девочка. А глаза такие ласковые – будто небо меж облаков в день весенний проглянуло, в душу синь свою заронило. Смотрит Стояна и чувствует, как надежда в душе ее ключом горячим забила.
– Сможешь, девонька, князя своими ручонками с того света вытащить? Что хочешь тебе за это отдам, коли сумеешь!
– Обещать не буду. Не любят боги напрасных клятв, – тихо сказала девочка. – Да и дела словом не заменишь.
Взяла Лесава травок разных и пошла со Стояной в княжеский терем.
Пришла, головой в разные стороны вертит – лепота! Потолки высокие, стены багрецом да золотом сусальным расписаны. На скамьях ковры постелены, а князь спит не на печи или полатях, на кровати – бывают же чудеса!
Только уж очень худ и бледен князь. Ноги – как тростинки пожухлые. Кожа – как тающий снег весной. Обуяла девочку жалость. Подошла и взяла мужчину за руку. Посмотрел князь на Лесаву, и что-то дрогнуло у него в лице.
– Ты зачем пришла, милая? – сказал-прошелестел едва слышно.
– Лечить вас буду, князь! – говорит Лесава и смотрит серьезно.
– Ну попробуй, – усмехнулся больной, а сам глаз с девочки не сводит.
И стала Лесава лечить князя. Пошла на кухню со Стояной зелья разные варить да мази готовить.
Десять дён не отходила Лесава от старого князя. Десять ночей вместе с Родом у постели караулила, старуху Смерть отгоняла. И хоть сердилась жена князева Гордяна на самоуправство няньки, но перечить не стала – а вдруг и правда вылечит Дева Лесная мужа дорогого?
А на одиннадцатое утро сел князь на постели. Сел и ноги свесил. И штей суточных запросил.
Выходила князя Лесава. Вот с тех пор князь только ее зельям и доверял. Только ее рукам и вверялся.
– Что, Лесавушка, как дедушка твой?
– Да ничего, Тихомир Остромыслович, скрипит дедушка помаленьку. Прихварывает порой, но держится, – с улыбкой сказала Лесава.
– Да что ж тут поделаешь: молод – кости грызи, стар – кашу хлебай, – сказал князь.
– Да я уж и так богам каждый день молюсь, чтобы подольше дедушка на этом свете задержался, – тихо сказала девушка, продолжая втирать зелье в жилистые ноги князя, и опустила глаза.
Этой зимой не стало бабушки Рагосты. Не удержалась старая, когда на речке белье полоскала. И то уж уговаривала Лесава бабушку не ходить, говорила, что сама сходит, когда хлеб испечет. Но та не послушалась. Хоть руки и ноги уже не так хорошо работали, как в молодости, да не хотелось старой чувствовать себя нахлебницей. Вот и старалась изо всех сил Лесаве по хозяйству помогать. И тут, не спросясь, тайком схватила корзинку с бельем и на речку пошла. Потянулась пониже, да в прорубь и ухнула. Хорошо, другие бабы на реке были, успели схватить, пока ту под лед не затянуло. Мужиков кликнули, чтобы вытащили. Только заболела Рагоста да вскоре и к Роду ушла. Многое умела Лесава лечить, только смерти ни один лекарь не указ.
– Ну что ты так запечалилась, Лесавушка? – тихо спросил князь и погладил девушку по русой головке. – Ты же знаешь, что сиротой не останешься. Двери моего дома всегда открыты. Приму тебя с распростертыми объятьями.
– Благодарствую, Тихомир Остромыслович, – поклонилась Лесава, – только куда ж нам со свиным-то рылом да в калашный ряд?
В который раз князь звал Лесаву, и в который раз она отказывалась. Не хотелось ей огорчать князя отказом, но еще меньше хотелось причину отказа называть.
Сплетничали про Лесаву и князя, ох как сплетничали. И что любовницей его она была. И что приворожила старого, так что он про жену забыл. И совсем гадкое болтали: что собирается она, ведьма, Гордяну сжить со света и сама княгиней стать. Мерзкие эти сплетни доносила до Лесавы Раска. И умоляла подругу поосторожней быть, неровен час и впрямь за ведьму сочтут. А Лесава что ж? Если зовет князь, то как не прийти? Да и кто, кроме нее, с болезнью князевой пободаться может?
А болезнь была муторная, странная. Не понимала Лесава, отчего у князя кости ломит да тело сохнет. Вроде, и не стар он совсем. Крепкий мужчина. Даже седины в волосах почти нет. Но точила его болезнь, как вода камень точит, как змея, вокруг шеи обвивалась. И жалила в сердце, как паут злой, так что заснуть порой не мог князь от боли. Если бы не Лесава, давно бы Тихомир Остромыслович на тот свет отправился.
– А ты не отказывайся, Лесавушка, – снова погладив девушку по голове, сказал князь. – Короткая она, жизнь человеческая. Не успеешь оглянуться, и нет ее, – князь тяжело вздохнул. – А счастье и радость еще быстротечней. Как вода они в реке – подставляй руки, не подставляй, а все одно через пальцы убежит.
Лесава с нежностью посмотрела на князя. Водилось за ним такое: иногда начинал он откровенничать со своей травницей, душу изливать. Словно не было у него других собеседников. Вот и слушала Лесава рассказы о том, как князь рогатиной в молодости медведя убил. Да как на куминов войной ходил. Да про любовь его первую много раз слышала. Любовь яркую, да короткую. И несчастливую. Слушала, да не верила. Потому что на сказку это было похоже.
ГЛАВА 4. Чаруша
Встретил Чарушу князь на исходе весны, в месяц пролетень. Когда заканчивают селяне с посадками на огороде, но еще не начинают посев яровых, то празднуют женщины и девушки праздник Рожаниц. Уходят они в лес, где пробуют первый голос соловьи и спросонья протяжно квакают изумрудные лягушки. Где загораются синие огоньки медуницы, а майские жуки ошалело кружат в хрустальном воздухе. Зажигают в лесу женщины один большой костер – в честь Лады, покровительницы семьи и брака. А вокруг еще двенадцать малых костров по числу месяцев, ведь считается Лада их матерью. Мужчин не зовут, потому что незачем им подглядывать тайные дела женщин.
В эту пору Тихомир не мог усидеть дома. Словно что-то звало его в полупрозрачный лес, где пахло ароматом стаявшего снега, а эхо звенело женскими голосами. Что-то тревожило его сердце, и песня кукушки звучала обещанием любви и счастья.
Там-то и встретил Тихомир Чарушу. Показалась ему девушка в березовой роще, и чем ближе подходила она, мелькая стройной тенью меж белоснежных стволов, переполненных сладким соком жизни, тем сильнее билось сердце князя – она это, она, Леля! Именно такой он представлял дочь Лады, богиню любви и женской прелести! Такой! Такие у Лели глаза – бездонно голубые, как небо пролетня, как пролески, что разбрызгались мелкой росой по едва пробивающейся траве. Такие у нее волосы – светло-русые, с жаркой рыжинкой, словно солнце, встающее над домами светличей. Именно так скользит Леля по лесным полянам – как невесомое облачко, как туман. Именно так пахнет она – сладким ароматом зацветающей липы и розовых лепестков яблонь.
Идет Леля по полям и лесам, и распускаются соцветья вишен, груш и смородины. Проводит Леля плавно рукой – и начинают пестреть по пригоркам первоцветы, золотиться мать-и-мачеха, а ландыши приподнимают над широкими листьями свои хрустальные колокольца. Выходят вечерами селяне и закликают Лелю: «Приди, милая, приди, красавица, и благослови наш сад!» Дары готовят Леле – творог и сладкие козули. И скользит божественная красавица вместе с весенним ветерком, вместе с сиреневыми сумерками по земле славянской.
Застыл князь, увидев незнакомку. Не верил он, что такая красота на земле бывает. А девушка только усмехнулась ласково, так что последний разум Тихомир потерял, обожгла взглядом и дальше побрела.
– Стой! – за руку схватил. – Ты кто?
– А тебе на что?
Трепет пробежал по жилам Тихомира. Разве ж можно отпустить чудо, выпустить из рук золотой луч, что ненароком сам скользнул в ладонь?
– Леля! Любимая моя!
– Так уж сразу и любимая? – усмехнулась.
Обнял за талию. Стоит девушка, не шелохнется, и только глаза голубые дурман заволакивает. А Тихомир и сам уже не помнит, на каком он свете – на этом или на том.
– Поцеловать дашь?
– Разве об этом спрашивают? – шепчет.
Нет! Не надо об этом спрашивать! Надо прильнуть к прохладной, словно подснежники, коже, надо прильнуть к этому пахнущему весенними цветами рту.
– Леля моя!
– Чтобы своей назвать, мало слов.
– Да я ради тебя на все, что угодно, готов!
– Вот как?
И снова усмехнулась так лукаво, что у князя все в душе перевернулось: все на свете, казалось, бы ей отдал, чтобы только от него не убегала, чтобы и дальше целовать позволила, чтобы из рук не выскальзывала, как ветерок, как туман, как быстро летящий к исходу месяц пролетень…
– А что дальше было? – привычно спросила Лесава, хотя прекрасно знала и продолжение, и окончание истории.
Она замотала ноги князя тряпицами и помогла мужчине перенести их на постель – нужно было ему теперь полежать часок, чтобы впиталась мазь в кожу, чтобы польза была от лечения.