Лора Мориарти – Компаньонка (страница 21)

– Я хочу знать, кто они, – возразила Кора. – Даже если они умерли. Все-таки мои предки были католиками. Я хочу знать о своих католических корнях, – улыбнулась она.

Глаза монахини сузились.

– Вы можете заняться этим самостоятельно.

– Я хочу знать, кто я такая. – Кора опустила глаза. Не хочется клянчить, а приходится. – Кем бы я была без вашего милосердия.

– Это не имеет значения. Вы – дитя Божье. Вы – это вы. Хотите узнать печальную правду? Думаете, она принесет вам покой? Вряд ли. – Она ладонью рубанула воздух. – Никакой практической пользы не будет. А если ваши родители живы, все еще сложнее. Мы не выдаем тайны родительства. Если они живы, они не хотят, чтоб их нашли.

– Откуда вы знаете?

– Знаю.

– Откуда?

Монахиня откинулась назад и вздохнула.

– Вы хотите, чтобы я была откровенной, мисс Кауфман? Буду откровенной. Если ваша мать от вас отказалась, это значит, что, скорее всего, она родила вас в грязи и пороке. Пьянство. Измена. Проституция. Изнасилование. Мне продолжать? – Она выпрямилась, по-прежнему неотрывно глядя на Кору. – В этом не могло быть вашей вины. Никто и не говорит, будто вы в чем-то виноваты. Затем мы и позаботились отправить вас на поезде. Представьте себе, сколько трудов мы положили на то, чтобы пристроить вас в приличные дома, где вы могли начать приличную жизнь. И что? Вы прилетели, как голубь, на родную помойку? Вам не жалко времени и денег, которые на вас потрачены, вам обязательно надо порыться в мусорной куче, из которой мы вас вытащили?

Кора сглотнула. Ей не пристало бояться этих злых глаз и безжалостных вопросов. Она теперь взрослая. Она замужем. Она может возражать.

– Но у некоторых девочек родители были просто больны, – твердо сказала она. – Я помню, у одной мама была в больнице. Это не грязь. Это болезнь. Что, если ей стало лучше?

– Вероятно, не стало. И откуда вы знаете, почему она оказалась в больнице? Вы ведь не знаете, так? А может быть, этой девочке не сказали правду. Мы обычно оберегаем детей от того, чего им не следует знать.

– Но я уже не ребенок, – сказала Кора. – Я не хочу, чтобы мне лгали. – Она выдержала взгляд монахини. Порочные, сумасшедшие, пьяницы, покойники – она хотела знать, кто ее родители. Да и не могли они быть отъявленными злодеями. Она различала их черты – она это точно знала – в своих сыновях. Эрл вырос тихим и задумчивым, в отца, но откуда у Говарда эта отвага, эта лихость? Никто в семье Алана не умел так ухмыляться. А у Эрла – откуда талант к рисованию? Наплевать ей на помойку и грязь. Она понимает, что история, скорее всего, была некрасивая. Но она хочет – да, она хочет знать.

– Когда меня сюда принесли, – спокойно сказала она, – я была не младенцем. Уже ходила, знала свое имя. Так мне сказали девочки. Они говорили, я была пухленькая. Обо мне кто-то заботился. Я помню женщину – она обнимала меня, ласково со мной говорила. Не по-английски, на каком-то другом языке.

– Ну и хватит с вас, – пожала плечами монахиня. – Знайте, что вас любили. Детали могут только испортить ваше доброе воспоминание. А кроме того, подумайте о ваших приемных родителях; вы сами сказали, что они были прекрасные, лучше некуда. Зачем предавать людей, которые любили вас как родную?

Занавеска расплылась у Коры в глазах. Тонкий ход: стыдить ее Кауфманами. Тонкий, но нечестный. Разве мистер Кауфман не брал ее с собой на кладбище Макферсона, не показывал могил своих родителей, бабушек и дедушек, которые пришли на эту землю и научили его фермерствовать? Разве мама Кауфман не рассказывала ей про своего деда-аболициониста, который так был предан делу, что вместе с семьей переехал из Массачусетса в Канзас? Сестра Делорес говорит, что кровь ничего не значит, – но ведь обычно вся жизнь человека зависит от того, кто его предки и родители. Взять Луизу. Майра, конечно, не подарок, зато Луиза выросла уверенной в себе и знает, к чему стремиться.

Сестра Делорес медленно поднялась, придерживаясь за стол. Кора поняла. Аудиенция окончена. Ответ – «нет», сейчас и во веки веков. Кора кивнула и тоже встала. Делать нечего. Можно плакать, смеяться, визжать, падать на колени – все без толку.

Кора выдавила вежливое «спасибо». Что ж, она сделала все, что могла. Посмотрела в лицо человеку, который знал ее ребенком, в первом доме, который она помнит. Но приходила она не за этим, и, шагая за монахиней по коридору, послушно, как та маленькая девочка, она злилась, как злилась (давным-давно, в Уичите) на письмо от сестры Юджинии. Почему старухи, замурованные в монастырских стенах, решают за нее, что ей нужно знать, а что нет?

– Я вижу, вы расстроены, – сказала сестра Делорес. Голос ее смягчился, но бледные глаза не мигали. – Понимаю. Но поймите и вы меня. Моя цель – защитить вас от вас самих. Вы думаете, что хотите знать больше, а на самом деле вовсе не хотите.

Дверь открылась, и вошел рабочий. Он глянул Коре в лицо, будто ее расстройство как-то его касалось. Она опустила взгляд и прошла мимо. Вот и все, что ей осталось: сладкий запах снаружи да хлопок двери позади.

Глава 9

В антракте Луиза сказала, что с «Причудами Зигфельда» одна беда – ее завышенные ожидания.

– Смешить они умеют, – объяснила она Коре, теребя нитку бус на шее. – Но кордебалет? Симпатичные мордашки да умело пошитые костюмы. Скучно. Из всех девчонок по-настоящему красивых одна, от силы две, вот и все. Никогда не видела столько фальшивых улыбок сразу.

– Тише, – прошептала Кора.

В большом фойе было людно, мужчины и женщины стояли кучками и разговаривали. Стрелка указывала на мужскую курительную комнату, но многие женщины тоже курили, и ни им, ни мужчинам не хотелось расставаться.

– Так и знайте, – сказала Луиза, лишь слегка понизив голос. – Ни за что не буду улыбаться на сцене только потому, что мне так велели. Я всегда буду улыбаться по-настоящему.

Кора вздохнула и возвела глаза к стеклянному куполу фойе. «Новый Амстердам»[17] был весь расписан изнутри; каждый дюйм в резных кучерявых лозах, цветах и птицах, те же узоры на зеленых и лиловых коврах. По мнению Коры, входную плату можно было брать уже за красоту, и еще за электрический кондиционер. Здесь у нее поднялось настроение, и она хоть на время отвлеклась от своего поражения и от сестры Делорес. Забирая Луизу с занятий, Кора постаралась взять себя в руки, и у нее фальшивая улыбка получилась лучше, чем у кордебалета «Причуд», – Луиза ничего не заподозрила.

Но теперь Кора действительно наслаждалась ревю и рада была развеяться. Скорей бы рассказать мальчикам и Алану, что она была на «Причудах Зигфельда» и видела самого Уилла Роджерса[18], не говоря уж о Фэнни Брайс[19], которая так смешно изображает балерину. Самой Коре танцовщицы понравились, хотя непонятно, зачем надевать на девушек в роли цветов свадебного венка нескромные костюмы, совершенно не закрывающие ног; у некоторых и живот был виден. Лучше сняли бы свои умопомрачительные шляпы с перьями и прикрыли бы ими бедра.

– А как ты различила фальшивые улыбки? – спросила Кора. – Мы же сидим в бельэтаже на последнем ряду.

– Они такие фальшивые, что даже оттуда заметно.

Задумчиво глядя на людей, Луиза сунула в рот ожерелье и принялась катать бусину между губ. Кора тронула ее за руку и покачала головой. Не поймешь, когда Луиза провоцирует нарочно, а когда просто не думает. Сегодня она надела платье без рукавов, черное, как ее волосы, и (когда не жевала украшения) выглядела изысканней всех взрослых дам в этом зале.

– А я думала, ты любишь театр, – сказала Кора. – Разве актеры не притворяются всегда? Это же их работа?

Луизу передернуло, будто Кора сморозила несусветную глупость. Эта девочка, несмотря на стрижку, иногда ужасно напоминала свою мать.

– Кора, игра – это не фальшь. То есть хорошая игра. – Она раздраженно покачала головой. – Настоящая актриса, настоящий артист чувствует то, что показывает. Вы же видели Фэнни Брайс. Вы хотите сказать, что между ее игрой и этими дурочками из кордебалета нет разницы?

– Ну, она просто забавная.

– Она гениальна.

Ага, с легкой усмешкой подумала Кора. Наконец кто-то удостоился похвалы ее величества. Доселе Луиза восхищалась только матерью и еще одной танцовщицей постарше из «Денишона» по имени Марта[20] – про нее Луиза сказала, что лучшей танцовщицы не видела. Значит, теперь в клубе трое. Всех остальных Луиза просто высмеивала. Мимо прошел седовласый мужчина в темном костюме; он не скрываясь оглядел Луизу. Та в ответ тоже задержала на нем взгляд. Затем повернулась к Коре:

– Изысканная публика, правда?

Кора кивнула. Она как раз думала о том, как странно, что этот театр, где мужчины в костюмах зажигают сигареты в мундштуках для дам в шелковых или расшитых бисером платьях, с длинными нитями бус и жемчугов, находится всего в трех десятках кварталов от приюта. В одном городе, даже на одной стороне Манхэттена – как это странно и невероятно. Между ними как будто целый океан.

– Так что, изысканная публика или нет? – Луиза явно ждала ответа.

– Конечно. – Кора почуяла неладное. Не похоже на Луизу – так настойчиво интересоваться ее мнением о чем бы то ни было.

– Гм, – улыбнулась Луиза, снова взявшись за бусы. – А между прочим, почти все женщины накрашены.

Кора поджала губы. Поймала. Когда они собирались, вышел спор о Луизиных румянах и помаде. Кора выстояла оборону и заставила Луизу все смыть. Луиза возражала, но Кора не поверила, что Майра разрешает ей краситься на манер шлюхи. Кора точно знала, что ярко накрашенные щеки и губы отличают женщин известного ремесла.