Лора Леффлер – Скажи им, что солгала (страница 2)

Я снова покосилась на телевизор, на дым и сирены. Прошла минута, может, две. И тут у меня внутри будто щелкнуло: Это чрезвычайная ситуация. Обычные правила не действуют. Я должна позвонить семье, услышать голос брата – вне зависимости от того, сколько стоит дурацкая минута разговора в дневное время. Я бросилась в спальню, схватила с тумбочки мобильный и набрала номер маленького желтого домика в Огайо. Вместо звонка телефон издал сердитый скрежет и отключился.

Я кинулась сообщить Майло. Поток слов прорвался еще до того, как я вбежала в гостиную:

– Мой мобильный тоже не работает, я не понимаю…

Гостиная ответила пустотой.

Майло в ней больше не было.

Тогда я еще не знала, Уиллоу, но и тебя тоже больше не было.

Глава 2. Четыре года назад

Когда они познакомились, стоял сентябрь – первая среда их первой недели в колледже. Еще тепло, чтобы парни прыгали с тарзанки в озеро Уобаш, а девчонки, одетые в бикини «Джей Крю» и одинаково загорелые, подбадривали их задорными возгласами с каменистого берега. В тот день первокурсница Анна Вон смирно сидела за обшарпанным чертежным столом в противоположной части кампуса Университета Болвин – здании факультета искусств Хайсмит. Высокий табурет рядом с ней оставался свободным – вполне ожидаемо, – но это не имело значения. Анна аккуратно разложила на столе свой блокнот и заточенные карандаши, провела пальцем по узору, выцарапанному на столешнице, и выдохнула с облегчением оттого, что находится здесь, в этой студии. Наконец-то.

Свобода, обретенная с поступлением в колледж, пивные вечеринки и новые знакомства, мягкие зеленые газоны или старинные кирпичные корпуса общежитий казались ей пустяком. Главным был Хайсмит – уродливый обломок брутализма 1970-х на углу Эш и Эзбери, темное пятно на архитектуре кампуса в стиле неоготики. Она приехала сюда ради Хайсмита с его выдающимися профессорами и безжалостными сессиями, о которых она столько читала и думала с тех самых пор, как преподаватель изобразительного искусства в старшей школе рассказал ей об этом месте. Хайсмит – единственная причина, по которой Анна выбрала этот, в остальном консервативный, колледж в глубинке Огайо. Первый шаг в ее плане стать художником – настоящим, выставляющимся в галереях, знаменитым во всем мире Художником.

Профессор Энтони Кейп вошел в кабинет, и по рядам студентов пробежал шепоток. Кейп был знаменитостью, слава о нем вышла далеко за пределы кампуса. Со своей галереей в Нью-Йорке, обзорами на «Артфоруме»[3] и номинацией на первую премию Гуггенхайм – Хьюго Босс[4], после которой пошли слухи, что он точно заберет и следующую. Профессор преподавал в Университете Болвин десять лет, и трое из его студентов уже стали известными художниками. Один, в двадцать шесть получивший степень магистра искусств, пару лет назад участвовал в биеннале Уитни[5], и когда его спросили, кто оказал на него наибольшее влияние, ответил: «Тони Кейп – единственный и неповторимый».

Именно к этому и стремилась Анна: перейти из Болвина на лучшую магистерскую программу по живописи в США, в Йель, где топовые галеристы выискивали новые таланты, как «Голдман Сакс»[6] ищет ценные кадры среди выпускников тамошнего МВА. Она могла туда попасть. Она была достаточно хороша и знала об этом. Нужен был лишь толчок. Рекомендация Энтони Кейпа.

Сейчас, оказавшись с ним в одной комнате, Анна находила Кейпа до странности непримечательным: приземистый мужчина средних лет, с седоватой бородкой, в рабочих ботинках и фартуке, перепачканном черной краской.

– Добро пожаловать в «Два Измерения», – начал Кейп, но внезапно его перебил хлопок железной двери за спиной.

Девушка, последняя из группы, ворвалась в кабинет подобно взрыву, громкому и неожиданному, в черной обрезанной футболке, явно без лифчика, в болтающихся на бедрах линялых джинсах-клеш, настолько широких, что Анна не видела ее обуви. Миниатюрная фигурка выделялась заметными округлостями; в пупке блестела сережка, в носу – еще одна. Длиннющие волосы казались спутанными, как у дикарки. Вопреки первоначально отталкивающему виду она была красива. Анна видела таких в модных журналах.

– Простите, – обратилась девушка к Кейпу, отбрасывая со лба лохматую каштановую прядь и улыбаясь. Она повернулась к классу – двенадцати студентам, которые отчаянно, как и Анна, боролись за место здесь, отправив портфолио в приемную комиссию за год до поступления, выстояв на прошлой неделе бесконечную очередь на регистрацию и внеся взнос за студию. Все, чтобы оказаться в этой самой группе, у этого самого профессора. Возбужденные и взволнованные, все замерли при виде новенькой.

– Простите, – повторила она, обращаясь на этот раз к классу. – Не могла найти корпус.

Кейп знаком показал ей садиться.

– Бывает.

Никто не шелохнулся, пока она шла через кабинет. Никто не заговорил. Девушка прошагала к свободному стулу рядом с Анной, оставив за собой шлейф сигаретного дыма и чего-то растительного: цветущей жимолости, свежескошенной травы… Устроившись между Анной и ее соседкой с пластмассовыми заколками-бабочками в волосах и уловив взгляд Анны, она улыбнулась.

Анна торопливо отвернулась и уставилась на доску. На секунду ей показалось, что профессор потерял дар речи от вида этой девушки.

Кейп поморгал, словно ему в глаза попал дым.

– У всех есть учебники?

Анна потянулась за книгой, лежавшей на столе. «Зрительный опыт». Большая часть издания, купленного у букиниста за двадцать один доллар, была уже пролистана. Она опустила ладонь на обложку, ожидая указаний.

– Закройте глаза, – велел Кейп.

Анна, сбитая с толку, огляделась по сторонам. Остальные, ни секунды не колеблясь, подчинились указаниям профессора.

Анна зажмурилась следом за всеми.

– Представьте себе картину, – провозгласил Кейп. – Любую. Какая первой приходит в голову.

Анна сразу же увидела, как разбрызгивает краску на натянутый холст. Пишет пейзаж в громадной, залитой солнцем студии. Серьезная, как О'Кифф[7]. Искусная, как Каналетто[8].

– Что вы видите? – раздался голос Кейпа. Анна ощутила, как он прошел мимо нее в конец класса. – Учитывайте шесть основных критериев: текстуру, линии, форму, цвет, пространство и перспективу. Глядя на ваше произведение, постарайтесь оценить каждый.

Сквозь шелест вентиляторов раздался новый звук – шорох. Веки Анны дернулись. Ей хотелось открыть глаза, увидеть, что происходит, но она не осмеливалась. Щелчок, за ним тихий гул.

– Теперь, – сказал Кейп из-за ее спины, – открывайте.

Анна мигнула. Свет в студии был потушен, жалюзи опущены – они плавно покачивались от теплого ветерка. На доске светилась проекция картины. Портрет женщины, искаженный, изуродованный: пальцы вцепились в рот, лицо расколото на части. Пикассо – Анна это знала, – тридцатые. Портрет одной из многочисленных муз художника.

– Что вы видите? – спросил студентов Кейп.

– Пикассо, – ответила Анна.

– Это понятно.

Вспыхнув, она схватилась за края табурета. Ей очень не нравилось ошибаться.

– Я хочу, чтобы вы вспомнили критерии, – продолжал Кейп. – Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.

– Пространство.

Анна повернулась к говорившей – девушке с растрепанной шевелюрой. Ее лицо было спокойным, пальцы крутили карандаш.

– Все три измерения сразу, – продолжала девушка. – Лицо одновременно с нескольких углов.

– Очень хорошо. – Кейп нажал кнопку, и слайд сменился. Снова женский портрет, на этот раз Матисс. Женщина выглядела плоской и неестественной. Анна подумала, что она уродлива, цвета слишком яркие.

– А здесь?

– Цвет, – сказал кто-то.

Кейп снова переключил слайд. Леонардо да Винчи, «Мона Лиза». Но Анна уже поняла, что это не ответ. Модель не имела значения – она была лишь средством для достижения цели. Кейп хотел, чтобы студенты разглядели, как художник изобразил ее лицо и фигуру.

Анна знала ответ. Она заставила себя открыть рот.

– Перспектива.

Кейп кивнул и снова щелкнул проектором.

В конце занятия Кейп поставил на стол круглый стеклянный аквариум.

– Итак, – сказал он, когда все собрались вокруг. – Возьмите каждый по две бумажки.

Студенты по очереди вытаскивали из стеклянного шара свернутые в трубочки полоски бумаги и читали про себя. Анна осторожно запустила руку в аквариум. Она понятия не имела, что там внутри, и неизвестность заставляла ее нервничать. Развернув первую бумажку, она увидела слово гордыня, написанное округлым почерком Кейпа. На втором – зависть.

– Семь смертных грехов? – догадался кто-то.

Кейп кивнул и объяснил задание: каждый студент должен создать работу, отражающую оба понятия, которые ему достались.

– Постарайтесь взглянуть на вещи шире, – сказал он под звуки застегивающихся молний и шелест бумаги. – Подумайте о Северном Ренессансе. Босхе[9] и Брейгеле. Вспомните Серрано и Мэпплторпе[10], даже Малларме[11]. Но в первую очередь я хочу, чтобы вы помнили критерии, которые мы обсуждали сегодня. Текстура, линия, форма, цвет, пространство, перспектива.

Анна посмотрела, как остальные, сбиваясь в группки по двое-трое, уходят в общежития или кафетерии – или куда там ходят первокурсники, – но осталась сидеть на стуле, записывая фамилии: Серрано, и Мэпплторп, и Малларме, – чтобы позднее найти их в энциклопедии. Предстояло запомнить целую кучу художников – особенно современных. Анна, сколько могла, училась сама, знала основные имена, но сегодня почувствовала, будто ловит рыбу голыми руками и та скользит сквозь пальцы. Когда она закончила писать, все уже ушли, даже профессор Кейп. Ей никуда не было нужно, никто ее не ждал. Девушка задержалась за столом, переписав каллиграфическим почерком шесть критериев и слова, которые ей достались, – гордыня и зависть. Попыталась сосредоточиться, чтобы перед глазами появился какой-нибудь образ. Что-то, что можно нарисовать.