Лола Магнум – Случайные. Она думала, что я молод (страница 2)

Вспомнила, так не кстати, расхожую фразу: «Когда вместе и молчать комфортно».

«Сдурела? — удивилась она сама себе. — Ты ещё телефон дай и в номер его пригласи — там помолчи с ним».

Она поставила бокал, уже наклонилась, чтобы встать и… первой начала разговор. Сама не поняла, зачем. Просто чтобы нарушить это дурацкое молчание, которое слишком уж её устраивало.

Рита аккуратно опустила свой зад обратно на стул, делая вид, что просто поправила стул, и они проговорили два часа.

Обо всём и ни о чём. О работе, о путешествиях, о еде, о том, как глупо устроены некоторые сервисы в аэропортах. Рита поймала себя на том, что смеётся. По-настоящему, а не вежливо, как на переговорах. И это было... приятно. Впервые за долгие годы она расслабилась, впервые разговаривала по душам, без гонки за выживание, за выгрызание места под солнцем себе и сыну. Ей было приятно быть самой собой, той, какой она уже и забыла, когда была. Чёрт бы побрал эту приятность.

Когда она встала, чтобы идти в номер, было уже за полночь.

Рита замерла. Сейчас? Сейчас начнётся? Скажет что-то вроде «может, посидим ещё у меня в номере?» или «а ты надолго в Сочи?» или хотя бы «давай обменяемся телефонами?»

Она внутренне собралась, приготовила вежливый, но твёрдый отказ. Она уже видела эту сцену: она — снисходительная, он — разочарованный, но всё понимающий мальчик. Красивая точка. Именно так, как и должно быть.

— Спокойной ночи, Марина, — сказал он, поднимаясь следом.

И… Просто пошёл. Не оглянулся, не замедлил шаг, не запнулся.... Даже руки в карманы сунул, как человек, который никуда не спешит, но и не собирается торчать в холле.

Рита так и осталась стоять у столика с открытым ртом. Она моргнула. Потом ещё раз. Он что, серьёзно? Она проводила взглядом его широкую спину, потом перевела взгляд на остывший кофе, потом снова на лифт, двери которого уже закрывались.

— Ну надо же, — прошептала она одними губами.

И поймала себя на том, что чувствует себя... дурой. Полной дурой. Она весь вечер готовилась отражать атаку, держать оборону, ставить заслоны. А на неё даже не нападали. Её даже за объект не посчитали. Просто попутчик, просто ужин, просто разговор, просто «спокойной ночи».

В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальной двери и злилась. На него — за то, что не оправдал ожиданий. На себя — за то, что эти ожидания вообще были. И сильнее всего — за то, что где-то в глубине души противно и обидно скребло: «А что со мной не так? Почему он не захотел? Я ему не понравилась?»

— Рита, ты больная, — сказала она своему отражению вслух. — Тебе сорок лет, у тебя бизнес, сын, и ты переживаешь, что какой-то мальчик из такси не стал к тебе клеиться. Соберись. Ты вообще-то замуж не собираешься, тебе никто не нужен. Особенно такие.

Она вошла в номер, закрыла дверь и решила, что это неважно. Завтра она улетает. И они больше никогда не увидятся. Отлично. Прекрасно. Именно так, как и должно быть.

Рита заказала фруктовый салатик с йогуртом на ночь, приказала принести через час, приняла душ, надела шёлковую пижаму, намазала лицо кремом и ровно через час в дверь вежливо постучали.

Глава 3

Щелчок замка — и время сломалось.

Рита моргнула, уже открыла рот, чтобы сказать что-то дежурное, контрольное, ставящее точку в этом странном вечере. Но Макар не дал ей сказать. Он просто стоял и смотрел. Секунда, две... В полумраке прихожей его глаза казались почти чёрными, и в них было что-то такое, от чего у Риты перехватило дыхание раньше, чем он сделал шаг.

А потом он шагнул и вот теперь у неё точно перехватило дыхание.

Она не успела моргнуть, как он уже был рядом. Без слов, без предупреждения, без той дурацкой светской болтовни-прелюдии, которую она так ненавидела. Его руки подхватили её под бедра, рывком, будто она ничего не весила, будто она — не она, не Рита с её сорока годами, не Рита с её статусом и контролем, а просто — женщина.

Ноги сами обхватили его торс. Инстинкт никуда не денешь.

И тут же его губы тут же накрыли её рот.

Это не был поцелуй, это было вторжение, захват территории без объявления войны. Его губы — твёрдые, горячие, требовательные — не спрашивали разрешения. Они брали. Язык скользнул внутрь, и Рита почувствовала, как где-то в затылке щёлкает предохранитель. Тот самый, который она ставила годами, десятилетиями, — «контроль», «достоинство», «я сама».

Он целовал её так, будто имел на это право. Будто знал её тело тысячу лет, будто она была его собственностью, которую он наконец нашёл.

И самое страшное — ей это нравилось.

Она вцепилась в его плечи, вцепилась пальцами в ткань рубашки, чувствуя под ней жаркую твёрдую кожу. В голове билась одна мысль, глупая, нелепая: он же мальчик, он же мальчик, он же...

Мальчики так не целуются.

Мальчики мнутся у порога, спрашивают «можно?»

Мальчики боятся сделать лишнее движение.

Мальчики ждут, когда умная взрослая женщина возьмёт инициативу в свои руки, потому что она же опытная, она же знает, как надо.

Этот не ждал.

Этот не спрашивал.

Этот прижимал её к стене коридора, вжимая в неё своим телом так, что она чувствовала каждую мышцу, каждый жёсткий контур, и от этого низ живота стягивало сладкой судорогой.

— Макар... — выдохнула она куда-то в его губы, пытаясь вернуть себе инициативу.

Он не ответил, только переместил рот на её шею, и Рита забыла, что хотела сказать. Горячие, влажные поцелуи спускались ниже, к ключицам, а руки уже стаскивали с неё тонкую ткань платья, нетерпеливо, грубовато, но так, что каждое прикосновение отдавалось искрами под кожей.

Она хотела остановить его. Хотела сказать, что так нельзя, что она не такая, что она вообще-то собиралась его отшить, что это всё неправильно и глупо.

Вместо этого она зарылась пальцами в его волосы и запрокинула голову, открывая шею для его губ.

Потому что к чёрту.

К чёрту контроль. К чёрту «я сама». К чёрту возраст, статус, воспитание и всё, что мешало ей последние лет десять просто чувствовать. Просто быть.

Она устала быть главной.

В бизнесе — главная. В семье — главная. В отношениях с бывшим мужем — главная, потому что он оказался тряпкой. Везде, всегда, каждый день — решения, ответственность, «Рита решит», «Рита сделает», «Рита знает лучше».

А здесь — здесь не надо было ничего решать, здесь решали за неё.

Она почувствовала, как он несёт её куда-то, не отрывая губ от неё, не спрашивая, где спальня. Нашёл сам. Уложил на кровать, навис сверху, и Рита смотрела на него снизу вверх — и впервые за долгое время не знала, что будет дальше.

И это пьянило сильнее вина.

— Ты... — выдохнула она, глядя в его потемневшие глаза. — Ты кто вообще такой?

Он усмехнулся, чуть наклонил голову, разглядывая её, растрёпанную, раскрасневшуюся, с бешено колотящимся сердцем.

— А тебе не всё равно? — спросил он хрипло.

И накрыл её рот снова.

Рита перестала думать, а действительно, не всё ли равно?

Потому что думать в тот момент, когда твоё тело превращается в сплошной оголённый нерв, когда каждое прикосновение вышибает искры из-под век, когда он целует твой живот, а пальцы сжимаются на простыни до побелевших костяшек — думать в такой момент просто невозможно.

Она чувствовала его руки везде. Горячие, уверенные, с теми самыми мозолями, которые она заметила ещё в такси. И теперь эти мозоли царапали её кожу, оставляя дорожки мурашек, и это было так эротично, так неправильно-правильно, что хотелось выгнуться дугой и закричать.

Он знал, что делал.

Он знал, как касаться, где надавить, когда замедлиться, а когда ускориться. Он читал её тело, как ноты, и Рита, привыкшая дирижировать сама, вдруг с ужасом и восторгом поняла, что она — просто инструмент в его руках.

И она зазвучала.

Громко, срываясь на хрип, вцепляясь ногтями в его спину и кусая губы, чтобы не орать в голос, потому что в соседних номерах люди, но к чёрту людей, к чёрту всё...

Когда мир взорвался фейерверком, она ещё долго не могла открыть глаза. Лежала с широко разведёнными ногами, вдавленная в матрас его весом, чувствуя, как по телу разбегаются тёплые волны, и думала только одно: я пропала.

Он пошевелился, приподнялся на локте, заглянул в лицо.

— Ты как? — спросил просто.

Рита открыла глаза и посмотрела на него. На этого мальчика, который только что устроил ей личный конец света. На его спокойное, удовлетворённое лицо, в глаза, в которых плясали лукавые чёртики.

Она хотела сказать что-то остроумное, ироничное, что-то, что вернёт ей контроль, поставит его на место, обозначит дистанцию.

Вместо этого она облизала пересохшие губы и выдохнула:

— Ещё.

Он улыбнулся — медленно, хищно, довольно, и наклонился к её шее.