Лоис Макмастер Буджолд – Комарра (страница 35)

Когда-то Майлз мог запросто сломать свои хрупкие кости и вытащить руку из оков, пока она не начнет распухать. Как-то раз он проделал этот фортель, по одному весьма достопамятному случаю. Но теперь все кости у него искусственные, и их сломать куда сложнее, чем даже обычные здоровые кости. Единственное, чего он добьется, это просто в кровь изранит руки.

Запястья Форсуассона тоже начали кровоточить, когда он снова стал отчаянно пытаться сломать оковы.

– Не дергайтесь, Форсуассон! – рявкнул Майлз. – Берегите кислород. Скоро сюда кто-то придет. Сидите тихо, дышите медленней и реже. – Почему этот идиот не сказал ему об этом раньше? Или хотя бы не сказал Фоскол. Или Фоскол на это и рассчитывала? Может, она обрекла их обоих на смерть, одного за другим?.. Сколько времени пройдет, прежде чем пожалует обещанная помощь? Дня два? Убийство Имперского Аудитора в процессе следствия считается тяжелейшим государственным преступлением, даже хуже, чем убийство правящего графа, и лишь немногим уступает убийству самого императора. Это стопроцентная гарантия, что все силы Имперской службы безопасности обрушатся на казнокрадов, невзирая на расстояние и дипломатические барьеры. И будут преследовать их десятилетиями, если нужно. Пока не найдут. Это либо чистое самоубийство, либо фантастическая наглость. – Сколько у вас осталось?

Форсуассон прижал подбородок и попытался рассмотреть датчик на баллоне под курткой.

– О Боже! По-моему, он на нуле!

– У этих штук всегда есть аварийный запас. Сиди спокойно, парень! Попытайся взять себя в руки!

Но Форсуассон вместо этого начал рваться еще сильней. Со всей своей немалой силой он раскачивался взад-вперед, пытаясь сломать перила. По его запястьям ручьем текла кровь, перила гнулись и скрипели, но не ломались. Тогда он подтянул колени и, оттолкнувшись, рухнул с дорожки вниз, стараясь своей массой оборвать наручники. Но наручники выдержали, а вот Форсуассон не смог уже подтянуть ноги и вылезти на дорожку. Подошвы сапог беспомощно заскребли по стене. Судорожный кашель привел к тому, что его таки вырвало в маску респиратора. Когда маска наконец при последних судорогах сползла ему на шею, это показалось едва ли не милостью, если бы при этом не открылось его искаженное багровое лицо. Но крики и мольбы прекратились, а затем затихли и всхлипы и клекот. Бьющиеся ноги дернулись в последний раз и обмякли.

Майлз был прав. У Форсуассона кислорода хватило бы еще минут на двадцать – тридцать, сиди он спокойно. Майлз сидел не шевелясь, дышал очень размеренно и трясся от холода. Он смутно помнил, что когда дрожишь, то изводишь больше кислорода, но ничего не мог поделать. Гробовая тишина нарушалась лишь шелестом фильтров и респиратора да пульсирующей кровью в ушах. Майлз повидал немало смертей, включая и свою собственную, но вот эта была, без сомнения, самой страшной. Дрожь сотрясала его тело, а мысли замерли. Они ушли настолько глубоко, что даже баррель суперпентотала вряд ли бы на него сейчас подействовал.

Если он забьется в припадке и у него собьется маска, то он задохнется раньше, чем придет в сознание. И Имперская безопасность обнаружит его висящим рядом с Форсуассоном и тоже залитым собственной рвотой. А ничто так не способствует его припадкам, как стресс.

Майлз наблюдал, как постепенно замерзает слизь на лице трупа, изучал темное небо и ждал.

Глава 11

Катриона поставила свои сумки в коридоре рядом с чемоданом лорда Форкосигана и повернулась, чтобы еще раз оглядеть дом, кинуть последний взгляд на свою прежнюю жизнь. Свет везде погашен. Окна закрыты. Все электроприборы отключены…

Комм запищал в тот момент, когда она уже собралась уйти с кухни.

Катриона колебалась. Пусть его. Пусть себе пищит. Но затем подумала, что это может звонить Тумонен или еще кто-нибудь в поисках лорда Форкосигана. Или дядя Фортиц, хотя она вовсе не была уверена, что хочет сейчас с ним разговаривать. Она подошла к аппарату, но тут ей пришло в голову, что это может оказаться Тьен, и она снова замерла. Тогда я просто отключу комм. Если это Тьен с какими-нибудь новыми угрозами, или мольбами, или доводами, она по крайней мере будет точно знать, что он где-то в другом месте, а не здесь, и сможет спокойно уйти.

Но лицо, появившееся на головиде, принадлежало комаррианке из департамента Тьена, Лене Фоскол. Катриона встречалась с ней раза два за все время, но хорошо помнила слова Судхи, произнесенные по этому самому комму прошлой ночью: «Лена Фоскол – одна из самых хитрых воровок, которых я когда-либо встречал». О Господи! Она одна из них. Фон был размыт, но на женщине была толстая куртка, расстегнутая до пояса, из чего можно сделать вывод, что она либо собирается наружу, либо возвращается из поездки. Катриона смотрела на нее со скрытым отвращением.

– Госпожа Форсуассон? – радостно сказала Фоскол. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Пожалуйста, приезжайте за вашим мужем на опытную станцию. Он будет ждать вас снаружи на северо-западной стороне цеха.

– Но… – Как Тьена занесло на станцию посреди ночи? – А как он туда попал? У него что, нет флаера? Может, кто-нибудь еще его подвезет?

– Все остальные уже улетели. – Женщина улыбнулась еще шире и отключила комм.

– Но… – Катриона подняла руку, бессильно протестуя, но было уже поздно. – Черт. – И, после паузы: – Будь оно все проклято!

Чтобы забрать Тьена со станции, Катрионе придется убить часа два, не меньше. Сначала надо взять пузырьковое такси и долететь до станции проката общественных флаеров – она не могла затребовать служебный флаер на работе у Тьена. Она всерьез думала о том, чтобы провести сегодняшнюю ночь на скамье в парке – поберечь свои жалкие гроши на черные дни, чтобы перебиться, пока не найдется хоть какая-нибудь работа. Но патруль купола не разрешал бездомным околачиваться в тех местах, где Катриона могла бы чувствовать себя в безопасности. Фоскол не сказала, Тьен там один или вместе с лордом Форкосиганом – видимо, один, а это значит, что ей придется лететь обратно в Серифозу с ним наедине, и он будет настаивать на том, чтобы управлять флаером самому; а вдруг он решит наконец выполнить свои угрозы и покончить жизнь самоубийством, на обратном пути, захватив с собой и Катриону? Нет. Слишком рискованно. Пускай преет там до утра, ну или пускай звонит кому-нибудь еще.

Она опять взялась за чемодан и снова задумалась. В этой передряге заложником обстоятельств, или заложником хорошего поведения всех действующих лиц, оставался Никки. Тьен по большей части игнорировал сына, иногда замечал его лишь для того, чтоб сорвать на нем свое плохое настроение, но время от времени уделял сыну какое-то внимание, и этого, по-видимому, хватало, чтобы Никки был привязан к отцу. Отец и сын всегда будут связаны между собой, независимо от нее, Катрионы. Так что ей и Тьену придется сотрудничать ради Никки: железная броня внешней учтивости, которая никогда не должна треснуть. Гнев или жестокость Тьена были не более опасны для Катрионы, чем какие-нибудь его запоздалые попытки умаслить или подкупить сына. Катриона поняла, что и первое, и второе она воспримет теперь с одинаковым каменным бесчувствием.

Я здесь не для того, чтобы дать выход своим эмоциям, а для того, чтобы сделать дело. Вот так. Катриона предвидела, что теперь ей придется постоянно твердить эту фразу, как мантру. Она поморщилась, открыла чемодан, достала личный респиратор, проверила зарядку баллона, натянула куртку и направилась к стоянке транспортных капсул.

Поездка была мучительно медленной, как и предвидела Катриона. Капсулу ей пришлось делить с двумя комаррцами, из-за которых понадобились две лишних остановки. Потом такси полчаса простояло в пробке, в таком месте, откуда Катрионе уже была видна ее цель; к тому времени, как такси изрыгнуло ее у самого западного из шлюзов купола, она уже было решила не оказывать никакой услуги Тьену и вернуться обратно домой, но ее остановила мысль о том, что придется еще полчаса стоять в той же пробке. Выданный флаер оказался старым и не очень чистым. Наконец-то одна, Катриона летела сквозь комаррскую ночь, на сердце у нее чуть полегчало, и она попробовала представить себе, что летит куда-то в совсем другое место, все равно куда, лишь бы продлить это райское одиночество. Наслаждение есть отсутствие страдания; может, оно значит и еще что-то, но сейчас Катриона не взялась бы это доказывать. Ни страдания, ни других людей, которым от тебя все время что-то надо. Именно так она представляла себе рай. Недосягаемый рай.

И вообще у нее нет никакого «другого места». Она даже не может взять Никки и вернуться на Барраяр – сначала надо заработать на проезд, или занять денег у отца, или у братьев, с которыми она давно не поддерживает отношений, или у дяди Фортица. Думать об этом было неприятно. «Мало ли что тебе неприятно, дорогая, – оборвала она сама себя. – У тебя есть цель. И ты будешь делать то, что потребуется».

Яркие прожектора опытной станции, одиноко стоявшей на пустой равнине, пылали заревом на горизонте, притягивая взгляд с расстояния в несколько километров. Катриона летела над вьющейся черной шелковистой лентой реки, что протекала мимо станции. Приблизившись к станции, Катриона различила на стоянке несколько флаеров и нахмурилась. Значит, Фоскол соврала, сказав, что все улетели и некому подвезти Тьена. С другой стороны, может быть, Катрионе удастся вернуться в Серифозу с кем-нибудь еще… она не позволила себе развернуть флаер в воздухе, а вместо этого приземлилась на парковке.