Ллойд Джон – Этидорпа, или Край Земли (страница 7)

«А, – сказал я – так фантом предсказал событие, которое и произошло».

«Духовные иллюзии – объяснял профессор – не являются необычными, а установленные случаи не являются недостающими в том, что были вызваны разумом из-за функциональных и органических беспорядков. В последнем указанном случае предсказание последовало после исполнения, но это случайное и редкое совпадение. В самом деле, было бы странно, если бы во множествах снов, приходящих к людям, некоторые из них не следовали после настолько близких событий, что бы гарантировать вероятность их предначертания. Но вот Вам иллюстрация случая, подходящего к вашему. Позвольте мне зачитать:

„В некоторых случаях трудно решить, порождаются ли призрачные явления или голоса физическим расстройством или перенапряженным состоянием ума. Желание физического упражнения или развлечения также может быть причиной. Один друг указывает нам на следующий случай….Его знакомый торговец из Лондона, который многие годы внимательно следил за торговлей, находился однажды один в конторе. Он очень удивился тому, как свободно говорят о нем прохожие на улице. Думая, что это его знакомые, решившие его разыграть, он открыл дверь, чтобы пригласить их зайти. Но, к своему удивлению, он не увидел никого. Снова сел он за стол, и через несколько минут диалог возобновился. Разговор был очень тревожным. Один голос говорил:

– В его конторе есть один негодяй. Пойдем и схватим его. – Конечно – ответил другой голос – надо взять его, это верно, он виновен в большом преступлении и должен понести достойное наказание.

Встревоженный этими угрозами и сбитый с толку, купец бросился к двери, и снова там не оказалось ни единой души. Тогда он закрыл дверь и ушел домой, но голоса следовали за ним через толпу, и он пришел домой в незавидном положении. Склонный к тому, чтобы приписать явление голосов своему расстройству ума, он послал за врачом, рассказал ему о случившемся, и врач прописал ему определенное лечение. Однако это не помогло. Голоса продолжались, угрожая ему наказанием за чисто воображаемые преступления. Торговец был на грани отчаяния. Наконец, один друг предписал ему полный отдых – каждый день играть в крикет, который, к его огромному облегчению, оказался эффективным средством. Упражнения изгнали фантомные голоса, и он их больше не слышал“.

„Так вы считаете, что мне необходимы физические упражнения на свежем воздухе?“

„Именно“.

„И тот мой опыт был иллюзией, следствием головокружения или временного перенапряжения мозга?“

„Сказать по правде – да“.

„Но несколько ранее я спросил Вас, оставляют ли призраки или фантомы ощутимые доказательства своего присутствия?“ Глаза профессора вопросительно расширились. Я продолжил: „Это одно. Ведь я последовал за ним, я нашел на столе длинный белый волос, который у меня все еще есть“. И достав из карманной книги свернутую спираль, я подал ее профессору. Он с интересом осмотрел ее, украдкой бросив на меня взгляд, и вернул ее мне с осторожным замечанием:

„Я думаю, что Вам лучше сразу же приступить к физическим упражнениям“».

Глава 3

Вторая встреча с таинственным посетителем

Неприятно ставить под сомнение чью-то умственную ответственность, а результат моего интервью с профессором Чикерингом был, мягко говоря, неудовлетворителен. Не то, чтобы он ставил прямо вопрос о моем психическом здоровье, но было слишком очевидно, что он расположен принять мое утверждение о действительно случившемся чересчур либерально, с некоторой дозой соли. Я говорю «действительно случившегося» с полным знанием достоверности, которую я сначала считал всецело взаимодействием, то есть фантазией или полетом воображения, следствием крайнего нервного напряжения. Но потом у меня была возможность исправить свои мысли, привести их к некоторому порядку из умственного и физического хаоса той страшной, полной событиями ночи. Действительно, предшествующие события, которые привели к этому, были необычными: ненастная погода, депрессия тела и духа, от которой я страдал, дикий водоворот мыслей – одним словом, общее стечение обстоятельств, направленные на появление какого-то ненормального посетителя. В самом деле, ночь была бы неполной без привидения. А привидение ли это было? Ничего общего с привидением не было в моем посетителе, за исключением манеры появления и ухода. В других отношениях он показался достаточно реальным. В своих манерах он был изыскан и безукоризнен, как Честерфилд, в беседах знающ как ученый, гуманен в заботливом отношении к моим страхам и опасениям. Но тот громадный лоб с копной белых волос, длинная полупрозрачная борода жемчужной белизны и сверх того – ошеломляющая способность, с которой он читал мои мысли – все это не было естественным. Профессор был терпелив со мной, и я был вправе ожидать этого. Он развлекался, читая выдержки, которые были у него по вопросам галлюцинаций и их предполагаемых случаев. Но не испортил ли он чего, причисляя меня к ряду разбалансированных и подозрительных характеров, которые он цитировал? Я думаю, что да, и это размышление взволновало меня. Дошло до того, что я пришел к выводу о том, что его истории и сопутствующие теории такой же мусор.

Мои рассуждения были спокойные и взвешены, они привели меня к поиску рационального объяснения необычного феномена. Я шел к профессору Чикерингу с некоторой долей симпатии, а дело было еще и в том, чтобы сохранить его советы и помощь в дальнейшем распутывании глубокой тайны, которая могла содержать секрет несказанной пользы для человечества. Оттолкнувшись от способа, который дал мне уверенность, я решил действовать, чтобы сделать то, что я был должен с самого начала помалкивать и идти самому до конца в своем расследовании не зависимо от результата. Я не мог забыть или игнорировать серебряный волос, который так благоговейно хранил. Это было гениально – он был ощутимым, настоящим, убедительным свидетелем, как и вся голова моего посетителя, какой бы природы она ни была.

Я стал свободно чувствовать момент своего направления, которое было определено, и чувство того, что седая голова придет снова, сразу же возобновилось во мне, и постепенно чувство ожидания созрело в желание, которое становилось все более интенсивным с каждым днем. Недели перешли в месяцы, пришло и ушло лето, осень быстро исчезла, но таинственный незнакомец все не появлялся. Любознательное фантазирование привело теперь меня к тому, что я стал помнить его как друга, ибо смешанные и неопределенные чувства, которые поначалу испытывал к нему, почти несоизмеримо сменились на чувства искреннего уважения. Он не всегда был в моих мыслях, так что все время я был занят в изобилии, тем, чтобы содержать мой мозг и руки в работе. Но было несколько вечеров, когда я не был занят – как раз перед отдыхом – тем, что давало мне короткий период общения со своими мыслями. Должен признаться, что в такие моменты незнакомец владел большей частью моего внимания. Продолжительное созерцание любого предмета порождает чувство похожести или знакомства с тем же самым, и если такой предмет индивидуален, как сейчас, то такое созерцание уменьшает подверженность удивления от любого неожиданного развития. Фактически, я не только участвовал в посещении, но и подыгрывал ему. Старый латинский максим, с которым я игрался – «никогда не одинок так, как одинок» – поселился в моем мозгу, как долговременный постоялец. Убеждение, чувство, скорее, чем мысль, определяло, и у меня была всего лишь небольшая трудность – легкое кресло, которое я решил поставить в определенную позицию для моего ожидаемого посетителя, когда он появится.

Прошло индейское лето, и почти ушла осень, когда по некоей необъяснимой причине за мной стало охотиться число семь. Что у меня с ним общего или у него – со мной? Когда я садился, это настойчивое число смешивалось с моими мыслями, присоединяясь к моему интенсивному раздражению. Остерегайтесь трогать мистические числительные! Что же я должен был сделать с семеркой? Однажды вечером я обнаружил, спрашивая об этом вслух самого себя, что мне вдруг пришло в голову отнести эту дату к визиту моего друга. Я не держал ни одного журнала, но заметка о некоторых торговых делах, которые я ассоциировал с тем событием, имела место седьмого ноября. Так было установлено назойливое семь! Я должен ждать того, кем бы он ни был, в первую годовщину его визита, что означало седьмое число. Теперь уже близко. В то мгновение, когда я пришел к заключению, число оставило меня и уже не беспокоило.

Прошло третье ноября, затем четвертое и пятое, когда упрямая протестующая идея вошла в мой ум, и я поддался ее назойливости. То было время контроля над моей колеблющейся волей. Согласно этому дню я послал другу записку, и если он будет согласен, то позову его вечером седьмого числа на короткую социальную беседу. Я писал, что если задержусь допоздна, то не извинит ли он меня, если я доберусь до его дома до десяти вечера? Просьба была исключительной, но так как сейчас я рассчитывал на что-то дополнительное, то это не вызвало комментариев и ответ был возвращен с просьбой зайти. Наконец, пришло седьмое ноября. В течение дня я нервничал и день тянулся утомительно. Несколько раз я замечал за собой, будто мне казалось, что я заболел, но я удерживал равновесие. Ночь пришла холодная и ясная, и звезды сияли ярче, чем обычно, как мне казалось. Это было резким контрастом с ночью год тому назад. Я рано поужинал без аппетита, а после ужина прогулялся бесцельно по улицам, думая о том, что должен прийти вовремя до десяти часов, когда должен пригласить друга. Я решил идти в театр и пошел. Пьеса была зрелищная – «Алладин, или волшебная лампа». Представление было для меня неудачным провалом, так как я недолго был занят своими мыслями, и обнаружил себя пытающимся ответить на серию вопросов, которые, в конечном счете, стали неудобными. «Почему же ты назначил встречу на десять, а не на восемь часов, если решил держаться подальше от своих апартаментов?» Я не подумал об этом раньше, до некоторой степени, это было глупой, если не дурной манерой, и я искренне признался себе в этом. «Почему ты вообще назначил встречу, если не только ожидал посетителя, но и страстно желал встречи с ним?» На это было легко ответить: потому что я не хотел поддаваться тому, что ошеломило меня как навязчивая идея. «Не надеешься ли ты отложить встречу до утра?» Ну, нет, я и не думал и не готовился сделать это. «Что же тогда должно предотвратить твоего гостя от ожидания твоего возвращения? Или какая у тебя гарантия, что ты не встретишь его на улице при обстоятельствах, которые могут тебя взволновать и, по крайней мере, поставить в неудобное положение?» Никакой. «Тогда что ты выиграл от своего упрямства?» Ничего, не считая отстаивания моей индивидуальности. «Почему не пойти домой и не встретить твоего гостя в подобающем виде?» Нет, я так не сделаю. Я начал в таком духе и буду настойчив. Я буду стойким. И так, по меньшей мере, я упрямствовал до девяти часов, когда покинул театр в мрачном удрученном состоянии и пошел домой сделать небольшие приготовления к моему вечернему посещению.