Лиззи Поук – Лунный свет и дочь охотника за жемчугом (страница 2)

«Тендер[4] должен следить, чтобы его водолаз поднимался на поверхность медленно, – говорил ей отец. – Иначе он может остаться калекой». Людей вытаскивали мертвыми конечно, было и такое. Раздавленными до неузнаваемости, с желудками, вдавленными в грудную клетку. Некоторые умирали с раздутыми лицами, чёрными распухшими языками, вылезшими из орбит обезумевшими глазами.

«Белый скворец» в плавании уже почти девять недель, его команда собирает раковины с морского дна и складывает их в трюм вместе с сушеной рыбой и порошком карри. Элиза много раз была свидетельницей возвращения мужчин из плавания: изможденные призраки, с ввалившимися глазами, они медленно сходят со своего судна, их кости выступают, как клавиши пианино, открытого для игры.

Она идёт к пристани, получая по пути от жителей городка вялые кивки. Низкие бунгало укрылись под тенью пальм и серебристых эвкалиптов. Дома, когда-то выкрашенные в зеленый и бежевый, не останавливают расползающееся пятно засушливой земли.

– Ты идёшь их встречать? – Миссис Рисли выглядывает из-под мокрого полотенца. Элизе приходится напрячь слух, чтобы за галдежом корелл на крыше расслышать ее слова. – Они возвращаются сегодня, да? – Пожилая вдова тяжело поднимается с кресла на веранде. Элиза, слабо улыбнувшись, кивает, уходя прочь от ее пристального взгляда.

Она торопливо проходит мимо кустов, в которых неистово жужжат насекомые. Впереди красная земля сменяется бледным золотистым песком. Вдалеке в зарослях эвкалиптов теснятся потрепанные штормом лачуги. Она до сих пор не может привыкнуть к контрасту: бунгало в пол-акра с их пышной растительностью и море покореженного металла за ним, колышущееся в удушающем мареве.

– Не хочешь причесаться? – окликает Мин с соседнего порога. Похоже, она работает. Элиза улыбается, подходя к ней. – Сегодня тот самый день? – спрашивает подруга. Волосы Мин уложены в аккуратный шиньон, заколотый перламутровыми шпильками, которые блестят на солнце, как след улитки. Элиза вздрагивает, услышав приглушённый кашель, доносящийся из хижины.

– Должен быть сегодня, – напряжённо кивает Элиза. Сердце сжимается при мысли о скорой встрече с отцом. – Сегодняшний день показался мне бесконечно долгим. Но я в порядке, правда. Я в порядке, – как всегда, сдержанно говорит она. Над крышей хижины на ветку садится маленькая бриллиантовая горлица. Они наблюдают за тем, как она чистит пёрышки, а затем обращает на них взгляд своих глазок, окаймленных красной полоской.

– Ну, я полагаю, всегда нелегко, – подытоживает Мин. – Особенно если ты как сейчас строишь из себя скромницу. – Она рассеянно закусывает губу, отчего ее и так резкие черты лица заостряются ещё больше.

– Девочка, ты испытываешь мое терпение! – грубый голос рявкает из темной глубины дома. Элиза вздрагивает, но не успевает быстро скрыть выражение своего лица.

– О, дорогуша, стоит ли напоминать тебе, что не у всех есть отцы, владеющие целой флотилией? – Мин заправляет за ухо выбившийся локон. Элиза ощутила острый укол вины, заметив в мочках ушей Мин сережки – возможно, подарок от поклонника, но вероятнее всего извинение.

Так было не всегда. В детстве, оказавшись вместе в этом городе, который как будто балансирует на краешке земли, они восторженно рассказывали о морских приключениях и взахлёб делились мечтами о путешествиях в экзотические страны. Мин не стесняясь говорила о том, как будет крутить романы, о красавце морячке, за которого выйдет замуж, и о детишках, упитанных и счастливых, которых они будут растить вместе. Она сюсюкала с младенцами, которых выгуливали дамы из высшего общества Баннина. Но когда подходила к ним поближе, женщины поджимали губы и отгоняли ее, как назойливую муху. С возрастом Мин становилась все красивее, а Элиза – все невзрачнее. Подруга поддразнивала ее:

– Ты никогда ничего не добьёшься в этом городке, если не будешь проявлять интереса к мужчинам.

– Меня интересуют мужчины, – холодно парировала Элиза. – Просто меня не интересует замужество.

– Интерес к содержимому мужской библиотеки не означает интереса к мужчинам, – ворчала Мин.

– Эй! – снова доносится из хижины разгневанный оклик. – Я плачу тебе не за то, чтобы ты чесала язык с кем попало.

Мин нервно оглядывается, стягивая шаль с плеч.

– Мне пора. – Она быстро целует Элизу и скрывается во мраке.

Когда Элиза подходит к причалу, под лучами палящего солнца здесь кипит жизнь. Мужчины, волокущие корзины, похожи на муравьев, приносящих листья для своей королевы, тёплый бриз доносит до неё их голоса. Зловоние здесь невыносимое – пот, грязь, протухшие устрицы. Глубоко вдохнув, она понимает: здесь пахнет жизнью и смертью одновременно. Несколько бортов уже пришвартовались, скоро вокруг них выроют траншеи, чтобы защитить от ударов волн. Каепутовые[5] шпангоуты люггера, опрокинутого набок, валяются на илистой отмели. Когда начнётся прилив, вода захлестнёт лодку, выплеснув на берег дезориентированных крыс и разбросав тараканов по пляжу.

Она смотрит вдаль на отступающие волны, но не видит никаких признаков судна отца. Стремительность прилива в заливе Баннин ее всегда удивляла. То, как быстро и высоко выплескиваются волны, обтекая мангровые заросли, а затем – не успеешь и глазом моргнуть – уползают обратно. Судна ловцов жемчуга здесь живут и умирают, вместе со своими командами повинуясь притяжению Луны, весенним приливам и отливам. Бесконечный караван прибывающих и отплывающих лодок.

Стоит невыносимая жара, и Элизе приходится ослабить воротничок и закатать рукава до локтя. Ее когда-то бледная кожа на предплечьях теперь покрылась светло-коричневым загаром. Такого старые знакомые ее матери не одобрили бы. За годы, прожитые в Баннин-Бей, Элиза усвоила, что от женщины ожидают всего пару вещей: либо ты носишь белые перчатки, либо становишься обычной блудницей. Она ни то, ни другое, и отказ от первого варианта привёл в ярость женщин высшего света городка. Теперь, когда она встречается с ними на улице, они проплывают мимо, даже не удостаивая ее взглядом, похожие на какие-то фигурки с верхнего яруса торта, – в платьях из тафты, в перчатках и шляпках с вуалью, прижимая к груди клатчи с перламутровыми застежками.

Она усаживается на колышащийся пирс, подоткнув под себя юбки, и прижимает пальцы к обгоревшей коже головы. Боль от этого движения посылает дрожь по телу. Неподалёку прихорашиваются пеликаны, а одинокая скопа[6] кружит над дюнами. Элиза убирает волосы со лба, смотрит вдаль на океан. На горизонте из тумана появляются паруса, блестя на солнце, как полированные кости.

– Скорее всего, все они погибли, – раздается за ее спиной хриплый голос, сопровождаемый вороньим карканьем. Она поворачивает голову, уткнувшись взглядом в деревянную ногу. Так близко, что можно рассмотреть прогрызенные червями ходы. – Чарльз никогда не был хорошим моряком, – ухмыляется ее дядя. У него впалые щеки и восковая кожа, а одет он в некогда белый костюм, теперь почерневший от грязи. Дядя посасывает короткую курительную трубку, удерживая ее дрожащими пальцами. Кожа на его руках посинела от укусов песчаных мух.

– Виллем. – Она поднимается, встречаясь с его кислым дыханием и стараясь не обращать на это внимания. – Просто решила их встретить. – Как поживаете? – Она понадеялась, что ее притворная вежливость хоть наполовину убедительна. Она уверена, что дядя выбрал это время не случайно. Он часто околачивается рядом, когда шхуны подают сигнал о возвращении. Он так сильно жаждет ракушек, но сам нырять уже не в состоянии. Ему остаётся только глазеть на шлемы ловцов жемчуга и облизываться на их сияющие белизной ботинки.

– Скажи своему отцу, чтобы зашёл ко мне, когда появится, – велит Виллем. – Нам необходимо с ним кое-что обсудить. – Элиза не поворачивается и не смотрит, как он уходит.

В полдень приходит пекло, солнце поднялось высоко, сияя, как начищенный пенни. Она проводит время, представляя отцовский люггер, скользящий по бирюзовым волнам с парусами, наполненными ветром.

Представляет, как Сюдзо Сайондзи, главный водолаз, с первыми лучами солнца медленно опускается на дно моря. Она почти слышит вонь вяленого мяса устриц, витающую над мачтами люггера; остро-сладкий запах пота членов команды – босых тендеров, открывателей раковин, и поваров, закидывающих лески с борта судна. Наконец, она видит знакомое лицо Баларри, на его иссушенной солнцем коже глубоко отпечатались морщины.

У неё звенит в ушах от жары, в то время как все больше люггеров подходят к пристани. Они приносят с собой мурашки, медленно расползающиеся по телу. Она наблюдает за тем, как по трапу спускаются, пошатываясь, измотанные команды, мечтая о роме и комфорте после столь долгого пребывания среди парусины и досок. С мачты одного из люггеров отцепляются две тощие обезьянки-капуцины и спрыгивают на причал. Они одеты в фески и жилеты с изящной вышивкой. Элиза почти не моргает.

Мимо проходят щеголеватые ловцы жемчуга, одетые, как люди на картинках из отцовских исторических книг, где люди изображены с поднятыми коленями, дымящимися ружьями и развевающимися флагами. Она так хорошо изучила их портовую униформу, что без подсказки смогла бы нарисовать их фетровые шляпы, шелковые шейные платки, белые рубашки и укороченные брюки.