Лизель Самбери – Магия и кровь (страница 8)

– Да нет же. Я имела в виду, что это ты нашла мне стажировку и это ты утверждаешь, что она идеальная. Вот я и решила, что у тебя есть какой-то план.

«Ой».

– Вот и «ой».

Я наклоняюсь к ней поближе:

– Точно. План. «Ньюген» в своей ленте постоянно рассказывает, что ищет новые точки зрения – как было с той фотомоделью, которой дали стажировку, потому что она придумала, как сделать роботов «Ньюсап» эстетичнее.

– Ты о тех «Ньюсапах», которых отозвали и сняли с производства?

– О них, но это же другой вопрос…

Кейс кривится:

– Если другой вопрос – это вопрос о том, как робот задушил владельца, когда поправлял ему подушку перед сном, то это довольно-таки существенно.

– Да я не про это! Я про то, что курсы по политологии, на которые ты сейчас ходишь, позволяют тебе смотреть на все с новой, неожиданной точки зрения.

Кейс нахватала себе миллион курсов без разбору назло домашним, а я заставила ее выбрать те, которые ей и правда нравились и при этом могли принести пользу и после школы. Она согласилась только потому, что это делало ее протест нагляднее. По-моему, она просто сама не знает, чего хочет. У Кейс есть честолюбие, но ей не хватает целеустремленности и сосредоточенности.

Почему-то она никак не отзывается на эти мысли, хотя точно их слышит. Я наклоняюсь ближе:

– Я задам вопрос, который повернет обсуждение в твою пользу, а ты ответишь, проявив политическую гениальность.

– И никого-никого не насторожит, что мы сидим рядом?

Я мотаю головой:

– Ты войдешь первая, а я потом, через некоторое время, и сядем в разных концах зала.

– Хорошо.

Кейс медленно выдыхает.

Я тереблю край рубашки.

– И тебе стоит послушать мысли ведущего для надежности…

– Во-первых, ни за что, – говорит Кейс. – Во-вторых, в битком набитом зале? Да мне бы сосредоточиться, чтобы выдать ответ!

«И то верно». Кейс так ненавидит город именно за то, что здесь столько народу. Она привыкла читать мои мысли. Пытаться перескочить в другой мозг – значит столкнуться с незнакомым сознанием, а когда кругом столько громких голосов, Кейс просто не сможет понять, который ей нужен.

Иногда я начинаю сомневаться, из-за чего она наотрез отказывается совершенствовать свой дар – из чувства протеста или просто потому, что терпеть не может талант, которым наделили ее предки.

На эту мысль Кейс тоже не отвечает.

– О чем ты меня спросишь?

– Мне нельзя говорить! Нужно, чтобы ответ пришел тебе в голову сам. Иначе будет заметно, что мы все отрепетировали.

«Поезд прибывает на станцию Осгуд. Станция Осгуд».

Двери открываются, мы с Кейс выходим из вагона и поднимаемся по лестнице вверх, где нас встречают острый запах канализации и магазины, нарочно оформленные под старину. Вывески плоские и неподвижные, в отличие от более распространенных цифровых, с бегущими строками, – то ли дань традициям, то ли попытка угнаться за модой на винтаж. Поди разбери.

– Вонища! – стонет Кейс.

Я ускоряю шаг в сторону Куин-стрит.

– Это только здесь. За квартал отсюда запаха совсем не чувствуется из-за фургончиков с хот-догами.

Мы проходим мимо бездомного – он сидит, поджав ноги, перед ним засаленный валидатор для пожертвований. На картонке написано, что он просит денег на еду, а в уголке – крошечный рисунок: два концентрических кружка и эллипс посередине. Колдун. Я неловко вытаскиваю телефон и прикладываю к валидатору. Кейс делает то же самое.

Мы не богатеи, совсем нет, но вполне обеспечены. Настолько, что мамы дают нам каждую неделю немного денег на карманные расходы. Бездомный говорит нам вслед спасибо. У него есть дар или он провалил Призвание? Я знаю, что Кейс и остальные родственники все-таки не выгонят меня из дома, если я не пройду испытание, но и такое бывает. Иногда люди уходят сами, устав жить в окружении волшебства, к которому они непричастны. Иногда целые семьи утрачивают репутацию, потому что колдуны-неудачники – это позор. Их перестают уважать, они теряют клиентов, и жизнь идет под откос.

Но с Томасами такого не произойдет. Я не допущу.

Всю дорогу до «Ньюгена» я тереблю ремешок сумки, так и сяк переплетаю пальцы полоской дешевой ГМО‑кожи.

Главное здание «Ньюгена» расположено рядом с арт-галереей «Онтарио», где раньше была академия художеств. Ее закрыли после реформы образования в тридцать первом году вместе со всеми остальными учебными заведениями, кроме тех, где учили науке и технике. Кто-то подсчитал, что в остальных областях невозможно найти работу с настолько высокой зарплатой, чтобы оправдать расходы на университет.

Мама тогда была еще старшеклассницей. Она говорила, что частное предпринимательство – это просто здорово. Будешь сама себе хозяйкой, и за обучение платить не надо. Именно поэтому бабушка и основала нашу семейную косметическую фирму. Даже в ее времена учиться было накладно. Да и дядя Ваку уже родился. Когда мама выросла и могла бы пойти в университет, это было уже невозможно – туда брали только очень богатых или тех, за кого платила фирма, а в ее детстве это было редкостью. Я один раз спросила маму, как тогда обстояли дела со стипендиями, и она только руками развела.

Только когда Кейс начала искать, где учиться, я поняла, что все эти стипендии – это просто издевательство какое-то. Большинство возмещает не больше пяти процентов платы за год, прямо аттракцион неслыханной щедрости. Неудивительно, что нормальные люди бросают учиться после старшей школы.

Когда Кейс объявила, что намерена учиться в школе по усиленной программе, не ограничиваясь минимальным набором курсов, тетя Мейз посмотрела на нее поверх планшета и отчеканила:

– Университет – для богатых или талантливых. Либо у тебя есть деньги, либо кто-то решает, что на тебя стоит их потратить. Конечно, ты можешь оказаться талантливой, мечтать не вредно, но в наши дни талантливых связывают по рукам и ногам контрактами, по которым ты лет пять должна будешь безвылазно проработать в какой-то компании, надеясь, что привилегии это оправдают. – Бабушка, сидевшая рядом с ней, одобрительно хмыкнула, а тетушка усмехнулась. – Ты еще не знаешь, как устроен реальный мир, вот я и пытаюсь тебе объяснить. Хочешь учиться – учись. Но талант не гарантирует выживания. Прошли те времена.

Кейс рядом со мной шумно выдыхает и ерзает.

Моя двоюродная сестра и вправду талантливая. Уж я-то знаю. И что бы ей ни говорили ее мама и остальные взрослые, речь тут идет явно не о выживании. Кейс может добиться чего хочет.

Здание «Ньюгена» видно издалека – это гигантский висящий в воздухе белый амфитеатр, который опирается на мощные металлические колонны, установленные под углом. Оно такое высокое, что можно пройти четыре-пять кварталов, а оно по-прежнему будет маячить вдали, и отблески солнца на металле придают ему грозный и величественный вид.

– Не зевай. У нас минуты две осталось. – Кейс тащит меня вперед.

– Иди первая, чтобы никто не понял, что мы вместе. – Я подталкиваю ее к дверям, и она с театральным вздохом исчезает за ними.

Я проверяю банковское приложение в телефоне и вижу, что у меня списали два доллара, которые я пожертвовала тому бездомному. Ради его безопасности имя и фамилия не указаны – только значится «благотворительность».

А жаль.

Мы твердим, что мы сплоченная община, но лично я в этом сомневаюсь.

Перед глазами вспыхивает уведомление: собрание уже начинается.

Да чтоб меня хакнуло!

Я врываюсь в здание – и меня окатывает волна прохладного, но не холодного кондиционированного воздуха. Вестибюль весь белый-белый, с яркими серебряными акцентами и стенами под мрамор.

Кругом голографические стрелки, указывающие, где будет собрание, и таймеры с обратным отсчетом до его начала. У меня осталось ровно пять секунд.

Я разгоняюсь на своих коротких ножках до предельной скорости, которую допускают приличия, и устремляюсь по коридору, не сводя глаз с таймера. Сумка на боку так и подпрыгивает.

На таймере загораются четыре нуля, и сердце у меня екает.

В конце коридора маячит открытая дверь в зал, где проходит собрание. Чьи-то пальцы берутся за ее край с явным намерением закрыть.

Тут я забываю о хороших манерах и мчусь туда со всех ног. Сейчас не до элегантной быстрой ходьбы. Я все-таки успеваю подбежать к двери и толкаю створку ладонью, не давая тому, кто внутри, ее закрыть.

С той стороны давят сильнее, сопротивляются, но я сую ногу в щель и просачиваюсь в зал, стараясь не пыхтеть слишком громко.

Когда я оказываюсь внутри, парень, который хотел закрыть дверь, наконец-то может завершить начатое без помех.

Я смотрю ему в лицо – и замираю, чтобы посмотреть еще.

Он прекрасен. Будто его нарочно таким сделали.

Волосы у него выкрашены в синий и серый – точь-в-точь тучи над штормовым морем – и убраны под белую шапку-бини. Левое ухо украшает кафф в виде витого провода – модная дань ретротехнологиям. Парень скрещивает руки – теплого орехового цвета – на узкой груди, где на белом халате красуется эмблема «Ньюгена», спираль ДНК, и белый значок с именем и фамилией «Люк Родригес», а ниже мелкими буквами «стажер, он/его». Из-под манжеты выглядывает временная татуировка – буквы АТГЦ, складывающиеся в какой-то рисунок, который мне не разглядеть.

– Заходи! Или ты просто поглазеть пришла? – Голос его звучит резко и грубо.

Красавец, конечно, но все-таки козел.

Зрители приглушенно хихикают. Я поднимаюсь по ступеням к свободному месту в дальнем углу. По пути я задеваю широкими бедрами ряды столов, промежутки между которыми совсем узкие – только-только стулья влезают. Я вечно наталкиваюсь на предметы, даже когда уверена, что обхожу их с запасом. Когда мне было четырнадцать и я вдруг обнаружила, что у меня появились бедра, я этого ужасно стеснялась. Вечно шептала: «Извините», вжимала голову в плечи, и щеки у меня полыхали. Пока однажды это не увидела мама. Она сказала: