Лизавета Мягчило – Сага о Вечных (страница 1)

Лизавета Мягчило

Сага о вечных

© Лизавета Мягчило, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1. Гниющие плоды

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце. А затем оно раскалывается, брызжет медовым соком, и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью. Нет. Вигдис повело в сторону из-за другого: вместе с окутывающим ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводило скулы, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в скверные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали плоды. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, лишь на мгновение померещилось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис…

Она невольно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких, не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая легкость и тонкокостность… Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка… А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Его ни разу серьезно не ранили. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове Вигдис видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем с голода еще до Йоля».

Каждый раз она боялась… И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва часто поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Голос Ульва звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой со звоном кольчуг на белоснежных платьях спускались валькирии.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, падая на колени рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она смогла бы остановить кровь, затянуть рану… Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то.

Она его не отпустит, да простят боги надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше развести пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Затуманенный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал знакомый толстый шрам, оставленный баловством с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты пришлось потрошить тушку зайца, а затем позвала мать, и дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на… себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы, оттого что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис лицо не было изуродовано страхом, в глазах не горела безумная решительность. Она была спокойной и уверенной, от нее оглушающе сильно разило мощью… Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей.

И та, другая, правильная, приоткрыла губы… впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. Та девушка не частила, ведомая наплывом эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все они осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.

– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно что – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, Вигдис тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дева редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача… Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с саксом[1]. Теперь она утешала себя тем, что, подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягости увядания. А жесткое мясо… Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.

– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим, и Вигдис неловко прочистила горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстаку, чтобы превращать овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис оказался еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик, все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента как Ингрид почуяла первое шевеление, ребенок норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного…

– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек. – Вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. – Твой отец уже успел отправиться на тинг[2], из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык… – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же… А затем тайком спалит старый.

Подхватывая шкуру, дева поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а дочь ее невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к заветной полосе света мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать ни слова, неловко поднялась, выпустила из длинных пальцев тонкую серую нить.

– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мое единственное дитя утопили в наказание за дерзость.

– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное… Грядет их конец.

Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.